Биография заслуженного человека: написали и издали на заказ очередную книгу

 

Отрывок из книги воспоминаний Ю.В. Грибова

 

Посвящаю написанное памяти своих родителей — Грибова Владимира Николаевича и Грибовой (Геселевой) Берты Семёновны.

 

Я никогда не вёл дневник. В моё время и в моём окружении это не было принято. Поэтому пишу только о том, чтó осталось в моей памяти.

Я далеко не сразу решился на это необычное для меня дело. Идею предложил Володя, мой сын. Думаю, он руководствовался в первую очередь желанием найти для меня что-то вроде «хобби» и тем самым заполнить свободное время — его избыток стал проблемой для меня после смерти жены.

Несколько месяцев назад я купил стопку белой бумаги, положил её на стол и мысленно ходил вокруг неё кругами, но всё не мог начать. И вот, наконец, в голове неожиданно промелькнула фраза, с которой можно было начать. Лиха беда начало! Я записал её, и работа пошла.

Есть ещё одна причина, побудившая меня сесть за эти мемуары. С годами пожилой, а тем более старый человек теряет часть своего авторитета и уважения со стороны молодых. Новое поколение не видит в его прошлом особых заслуг и достижений, не вспоминает или просто не знает о них. К сожалению, ничего с этим не поделаешь — другое время, другие ценности. Но я убеждён: нельзя полностью забывать прошлое. Опыт предшественников нужен новым поколениям как пример или предостережение.

И я решился напомнить о себе, рассказать о прожитой жизни, победах, поражениях, трудностях и радостях, которые она дала мне.

 

Юрий Грибов

 

 

  1. Детство трудное и счастливое

 

Мои родители познакомились в середине тридцатых годов прошлого века. Произошло это в Нальчике, столице Кабардино-Балкарии. Мама, Берта Семёновна Геселева, жила там с родителями, а папа приехал в отпуск к своим родственникам Чунихиным.

В родном Нальчике прошло моё детство. И в те далёкие годы многое оставалось таким же, как в довоенное время, когда встретились папа и мама.

«Нальчик» в переводе с кабардинского языка — «подкова», по форме долины, в которой он расположен. С трёх сторон город окружают горы, Кавказский хребет со снежными вершинами и ледниками. В одном из ледников берёт начало река Нальчик.

Параллельно руслу реки шли основные улицы города: Кабардинская, Почтовая, Республиканская, Степная. Они были вымощены булыжником, асфальтовое покрытие появилось позже.

На главной улице, Кабардинской, росли акации, работали парикмахерские, будки чистильщиков обуви, лоточки для торговли морсом и мороженым. Вечером, в выходные и праздничные дни, весь Нальчик выходил сюда, приезжали люди из ближних сёл, заполняли тротуары и проезжую часть.

Во второй половине тридцатых в городе появились первые уличные часы, под которыми стали назначать свидания влюблённые юноши и девушки. На углу Степной и Баксанской у Дома работников партийного актива на заасфальтированной площадке установили электрический столб, а на нём повесили большие часы. Не менее популярными были часы у сада Свободы (он же садик, он же сквер), у входа с настоящими колоннами. Может быть, под ними встречались и мои родители.

Знаковый объект Нальчика — вход в городской парк с постаментами, внизу которых располагались львиные гривастые морды. Они — по две с каждой из сторон — извергали ручейки воды в корытца-бассейны. Помнится, будучи малолетними детьми, мы утоляли жажду, протягивая сложенные лодочкой руки под их вечно раскрытые и внушающие трепет огромные пасти. Знаменитый далеко за пределами Кабардино-Балкарии Нальчикский парк ныне носит название Атажукинский сад. В тридцатые годы прошлого века парк переходил в курортную зону «Долинск».

В городе не было ни одного высокого здания, один двухэтажный банк стоял на окраине, рядом с парком. Это позволяло с любого места города любоваться красотой Кавказского хребта, его снежных вершин и лесных предгорий. Если к этим прелестям добавить чудесную природу, изобилие овощей, фруктов, чистейшую ледниковую воду, становится понятно, почему люди стремились в Нальчик, когда он ещё не был знаменитым курортом. Особенно много людей приезжало из Баку, там летом было слишком жарко.

Жизни в Архангельске не помню. Сохранился от забвения один эпизод: отец по пути на рыбалку поранил ржавым гвоздём ногу на деревянном помосте. Травма оказалась серьёзная, но молодой организм победил. Не думаю, что я помню о самом происшествии, скорее, остался в памяти рассказ мамы…

В 1941 году, когда началась война, отца призвали на фронт. Меня, маму и годовалую сестру он отправил в Нальчик. Жили мы у маминых родителей. Дедушка Семён Борисович Геселев и бабушка Любовь Абрамовна Моисеева были по национальности евреями. Они хорошо понимали, чтó им грозит в случае фашистской оккупации. Когда немцы в 1943 году подошли к Нальчику, бабушка и дедушка эвакуировались в Орск Оренбургской области. А мама не хотела уезжать далеко от папы, который воевал в Закавказье. Её, меня и сестру прятала тётя Оля Литвинова. У неё мы и пережили оккупацию. Не помню ожесточённых боёв при отступлении наших войск и больших разрушений в городе, хотя остались следы осколков в деревянных ставнях, которыми на ночь закрывали окна в домах. Мы, хоть и скрывались у Литвиновых, всё-таки не были заперты в доме, выходили на улицу. Мне запомнилось, как однажды немецкий солдат дал нам с сестрой несколько конфет. Мы принесли их домой, а мама запретила есть это драгоценное лакомство: ходили слухи, что немцы таким образом травят детей. Я не выдержал и признался: «А мне так хочется!» Мама подумала и разрешила. Обошлось, к счастью, без дурных последствий.

Вскоре немцы оставили город, как я помню, без боёв. Мы, дети, бегали смотреть, как они колоннами идут на север, в направлении Пятигорска.

В 1944 году отца демобилизовали по зрению — сильная близорукость. Он приехал за нами и увёз в город Вольск Саратовской области, где начал преподавать высшую математику в пединституте. В Вольске мы прожили недолго, несколько месяцев. Отца перевели оттуда в город Муром Владимирской области. Мне было уже лет пять или шесть, и несколько эпизодов из тогдашней жизни я помню.

Нам дали комнату в доме преподавателей — это был одноэтажный дом с крыльцом, коридором и несколькими комнатами, по одной на семью. Рядом с ним стоял старый заброшенный амбар. К концу зимы, когда скапливалось много снега, этот амбар превращался в приличную горку. Детвора, преодолевая страх высоты, взбиралась на «конёк». Мы ждали очереди съехать на санках, держась за трубу, чтобы не свалиться. Дождавшись, наконец, с криком мчались вниз. Я и сейчас помню, как съехал в первый раз, гордый собой.

Второе воспоминание — травма, которую я нанёс сам себе. У меня были две обязанности: приносить из колодца воду, а зимой ещё дрова для отопления. Их заготавливали летом и хранили в сарае. Как-то в сильный мороз я отправился за дровами. Оделся тепло, на руках большие рукавицы — перчаток тогда не было. Вставил в навесной замок ключ и повернул его, но душка замка не поддавалась. Рукавицы снимать не хотелось, и я решил открыть замок зубами. Язык коснулся холодного металла и прилип к нему. Я испугался, дернул голову, почувствовал жгучую боль и кровь во рту… Помню, я долго не мог есть горячее и холодное. Как говорится, и смех, и грех.

Последнее воспоминание — по-настоящему трагичное.

Папа с детства страдал от язвы желудка. Сначала боли мучили его после еды, потом стали постоянными, не отпускали ни днём, ни ночью. Решили делать операцию. Мама настаивала, чтобы он ехал в Москву, где жила её сестра, но отец отказался и лёг оперироваться в местную больницу. Ночью после операции он умер от болевого шока.

Помню, как наутро мама и я пришли в больницу. Было раннее утро, внутрь ещё не пустили. Мы заглянули в окно его палаты: кровать, на которой лежал вечером отец, была пуста, матрас свернули в скалку…

Шёл 1947 год. Папа, родившийся 17 мая 1912 года, прожил всего 35 лет. Внешность его чётко отпечаталась в моей памяти, но, скорее всего, по оставшимся фотографиям.

Мой отец Владимир Николаевич Грибов. Около 1937 г.

Рассказывали знавшие его, что человек он был решительный и патологически честный, с характером, что называется, «тяжёлым». Маму иногда совершенно беспочвенно ревновал, сердился, когда она красила губы и «наводила красоту». Женился на ней, несмотря на возражения своей матери и младшего брата Алексея. Их отношение к нашей семье смягчилось после рождения меня и сестры, но не настолько, чтобы назвать их тёплыми.

Мама из-за этого долго переживала. Встречи родителей с моей бабушкой по отцовской линии, Марией Афанасьевной Чунихиной, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Мне она запомнилась пьющей чай «вприкуску», с особенной манерой держать блюдце.

Одна из редких встреч с родными отца. Я, бабушка Мария Афанасьевна Чунихина, моя сестра Ирина. Нальчик, 1948 г.

Со своим мужем и моим дедушкой Николаем Аллампиевичем Грибовым, она к тому времени состояла в разводе. С ним, как и с дядей Алексеем, мне довелось встретиться через годы после смерти папы, но об этом расскажу позже.

Я вырос и прожил жизнь без отца, но с течением времени осознал в себе некоторые черты характера, жизненные принципы и устремления, которые, мне кажется, унаследовал от него.

После смерти папы мы вернулись в Нальчик, к маминым родителям. Это были чудесные люди, добрые и любящие, они помогли нам выжить в тяжёлые, голодные годы.

Дедушка и бабушка с внуками. Ирина Грибова, Семён Борисович и Любовь Абрамовна Геселевы, я. Нальчик, 1947 г.

В Кабарду семья Геселевых приехала ещё до революции с Украины, из города Орехова, что в нынешней Запорожской области. Моя мама родилась в Орехове 17 ноября 1915 года.

Бабушка рассказывала, что дед до женитьбы ходил к ней несколько раз в неделю, каждый раз одолевая пешком по семь километров в одну сторону. Она этим гордилась. Больше ничего об истории их знакомства в моей памяти не отложилось.

Дедушка Семён Борисович был старше бабушки на четырнадцать лет. Высокий, стройный, с красивым лицом, на котором выделялись пышные усы. Сдержанный, немногословный. Перед обедом, для аппетита и чтобы поднять настроение, обязательно «пропускал» рюмку-другую настойки. Готовил её сам, настаивал водку на смородиновых листьях, лимонных корочках и многих других добавках. При этом пьяным и даже сильно выпившим я его никогда не видел.

В Первую мировую Семён Борисович воевал и даже побывал в плену в Румынии. Рассказывал он об этом как-то легко, без негатива, и я, мальчишка, не получил из его рассказов представления о войне как величайшей человеческой трагедии.

На моей памяти дедушка работал в артели, которая называлась «Пищевкуспром». Иногда по работе он пользовался транспортом, который назывался «линейка». Это была лошадь, запряжённая в повозку, похожую на тачанку. Когда позволяло время, он заезжал домой и катал меня и соседских ребят.

Работникам «Пищевкуспрома» разрешалось после смены брать с собой буханку хлеба. Ребятня подкарауливала деда, когда он шёл с работы. Домой он приносил полбуханки.

Бабушка Любовь Абрамовна была женщиной подвижной, среднего роста и телосложения, с очень симпатичным лицом. Не красивым, а именно симпатичным. Она умело вела хозяйство, прекрасно готовила даже из того малого ассортимента продуктов, которым располагала. Варила, например супы и борщи из крапивы и щавеля, густые, чтобы казались более сытными. Получив тарелку, мы сначала хлебали юшку — это было первое блюдо. А потом доедали гущу — капусту, картошку, морковь, перец — в качестве второго блюда.

Пока бабушка готовила обед, она по нескольку раз бегала — иначе не скажешь — купить недостающие продукты на базар, который располагался метрах в 150-ти от нашего дома. Это было полезное физическое упражнение и своего рода отдых от множества забот, которые лежали на её плечах. Всю жизнь она посвятила детям и внукам, была мягким, душевным, удивительно тактичным человеком.

Моя бабушка Любовь Абрамовна Геселева. Нальчик, 1955 г.

Дедушка с бабушкой жили дружно, не помню, чтобы они серьёзно ссорились. Видно, не просто так проходил дедушка многие километры ради их свиданий.

В нашем одноэтажном кирпичном доме было три изолированные комнаты. В двух жили сёстры бабушки — Софья и Роза. Ещё до революции три сестры получили дом в наследство от своей мамы, моей прабабушки, каждая по одной комнате. Поэтому Геселевы и оказались в Нальчике.

Третью комнату занимали бабушка, дедушка, мама и я с сестрой. Сказать, что было тесно — ничего не сказать. Вдоль стен стояли три кровати, на которых спали бабушка, дедушка и мама. Мы с сестрой располагались на полу. Если кому-то их взрослых ночью надо было выйти, они перешагивали через нас.

Двери всех трёх комнат выходили на широкую деревянную веранду в форме буквы «Г», пристроенную к дому с двух сторон. Она служила и кухней, и столовой.

С веранды можно было спуститься по ступенькам во двор размером около десяти соток, с огородом и погребом. В глубине двора находился туалет типа «сортир», к которому не было подъезда — следовательно, и возможности его почистить. Поэтому по мере заполнения туалет засыпали землей и переносили «удобство» на новое место.

Во дворе росло много паслёна, так мы назвали ягоду, которая созревала в конце лета. Дети с удовольствием ели её. В листве паслёна находили убежище тучи цикад, треск которых нельзя было ничем заглушить. Мы слушали их как слишком громкую, назойливую музыку с улицы.

Рядом со стеной веранды высилось большое дерево грецкого ореха. Я забирался на него, становясь на поручни террасы, после чего шагал на толстую ветку дерева. Орех был старый, плодоносил мало, но густая тень от него была для всех спасением в летнюю жару.

На юге рано темнеет. На улице освещения нет, во дворе тоже, только лампочка на веранде. Заняться нечем. После ужина, чтобы опять не проголодаться и не начать думать о еде, мы, дети торопились занять свои спальные места на полу, включали радиоприёмник, который назывался «тарелка», и слушали передачу «Театр у микрофона». Она обычно шла после местных новостей и продолжалась весь вечер. Передавали в записи спектакли столичных театров, чаще всего МХАТа. Я слушал, узнавая по голосам великолепных актёров Тарасову, Ильинского, Кторова, Яншина, однофамильца Грибова. Все они играли в нескольких спектаклях, поэтому их голоса запоминались легко, да и без повторения были незабываемы, уникальны. Я слушал их в полной темноте с ощущением, что происходит чудо, и потихоньку засыпал.

Счастье, что был в моей жизни этот дом, люди, которые меня любили бабушка, дедушка, мама.

У родного дома в Нальчике. Мой сын Владимир, мама Берта Семёновна, я. 1988 г.

Маму все звали Верой Семёновной, а не настоящим именем — Берта. Оглядываясь назад, я понимаю, что её жизнь и судьба типичны для женщин того времени. В этой жизни было мало радости. Смерть забрала мужа, надо было растить двоих детей. До замужества она училась в техникуме. Учёбу пришлось бросить по настоянию папы — он хотел, чтобы мама посвятила себя детям и семье. Когда после его смерти мы переехали в Нальчик, маме без законченного образования трудно было найти работу. Несколько месяцев она торговала в пивном ларьке, поняла, что это не для неё. В конце концов устроилась на швейную фабрику, где и прошла почти вся её трудовая жизнь.

Мои мама и бабушка, Берта Семёновна и Любовь Абрамовна Геселевы. Нальчик, середина прошлого века

Каждое лето в Нальчик на отдых приезжала единственная сестра мамы, Анна, с двумя детьми, а иногда и с мужем. Бабушка работала с утра до вечера, чтобы достойно принять гостей, и вообще Анна Семёновна оказывалась в центре внимания.

Она представляла собой полную противоположность младшей сестре. Всячески подчёркивала свою «столичность». Любила рассказывать всякие московские сплетни и «богемные» новости об известных артистах. Резко высказывалась по любому вопросу, как говорят, рубила «правду-матку». Противоположности, как известно, притягиваются друг к другу. Сказать, что мама любила свою сестру — ничего не сказать. Она в ней души не чаяла.

Я радовался приезду москвичей, хотя теснота в нашей комнате с их приездом становилась критической, и мне приходилось спать во дворе, на топчане. Гости привозили с собой одежду моего двоюродного брата Фимы, из которой он вырос. Многие годы я донашивал его вещи и был очень рад этим неновым обновкам.

Много позже, в конце восьмидесятых, Анна Семёновна решила выехать на постоянное место жительство в США — несколькими годами раньше там обосновалась семья её дочери. Анна Семёновна занимала в то время комнату в коммуналке, площадью приблизительно десять квадратных метров и в десяти минутах ходьбы от площади Пушкина. Она сообщила маме о своём отъезде и о том, что хочет передать ей свою комнату в Москве. Просила, чтобы младшая сестра срочно выписывалась из своей квартиры в Нальчике и приезжала в столицу. Но когда мама практически закончила оформление документов, Анна Семёновна заявила, что передумала и продаёт свою комнату. Это стало для мамы настоящим ударом. Она так мечтала жить в одном городе со своими детьми! Но, пожалуй, всего сильнее её поразило, что так поступила сестра, которую она боготворила с детских лет и считала непререкаемым авторитетом.

После этого случая мама как-то надломилась и психологически, и физически — здоровье пошатнулось. К счастью, через несколько лет она вышла замуж за Якова Владимировича Перченко, старого друга семьи Геселевых, и её жизнь изменилась к лучшему. Яков Владимирович работал по хозяйственной части в Кабардино-Балкарском обкоме партии. Мама гордилась положением мужа и буквально сдувала с него пылинки. Отчим был достойным человеком и хорошо ко мне относился, но вторым отцом не стал. Мы с сестрой к тому времени давно уже жили своей жизнью.

Мама сделала для нас всё, что могла. Мы с сестрой всегда помнили об этом и были благодарными детьми до самой её кончины.

Моя мама Берта Семёновна Геселева. Нальчик, 1957 г.

 

 

  1. Школьные годы. Друзья

 

Для меня детство закончилось, когда я пошёл в школу. С таким осознанием «рубежа» я и сейчас вспоминаю этот важный момент своей жизни. И все мои сверстники, не только я, не задерживались в детстве, взрослели быстро.

Я учился в мужской школе № 2. Шли годы раздельного обучения мальчиков и девочек, и так продолжалось как раз до 1953 года, когда я получил аттестат зрелости.

Школа находилась поблизости от реки Нальчик. Вернее, от её русла. Нальчик — классическая горная река, быстрая, шумная, мелкая. Ширина самой реки не более пяти метров, а каменистая пойма намного шире, от ста метров и больше, состоит из разной величины булыжников и галек, которые принёс поток. Зимой обмелевшая река замерзает по краям, а летом становится бурной и многоводной, особенно в июле, когда в горах идут дожди. Каждый год, в зависимости от природных условий, река прокладывает новый путь по широкому каменистому ложу. В некоторых местах она распадается на несколько мелководных рукавов.

Между зданием школы и руслом реки стоял жилой дом с великолепным фруктовым садом. Особенно вкусным был один сорт груш, удивительно сочных и сладких. Они созревали сразу после того, как начинался учебный год.

Неудивительно, надо заметить, что прежде всего вспоминается именно добывание еды. Шли первые послевоенные годы, в 1947 году в стране разразился настоящий голод. Мы, недоедающие мальчишки, во время занятий с тоской смотрели в окно на чудесный сад, а в перемену и после уроков самые отчаянные перелезали через забор, где их уже поджидали хозяева. Но таких смельчаков было немного, большинство отправлялось в парк. Там не было привычных сегодня аттракционов и развлечений. Зато росли, как в настоящем лесу, дикие груши, кизил, шиповник. Спелые груши и ягоды поедались, а зелёные мы собирали, приносили домой и рассыпали в один слой на чердаке. Когда груши темнели, становились коричневыми, они превращались в настоящий деликатес.

В начале мая зацветала акация. Цветы этого дерева детвора тоже ела с удовольствием, вкус у них специфический, но сладкий, и этого нам было достаточно. К сожалению, «сезон» акации продолжался недолго, от семи до десяти дней. Он заканчивался, когда в цветах заводились мошки.

Ели мы и сирень, но это была скорее игра. Цветок сирени обычно состоит из четырёх лепестков, однако попадаются и пятилепестковые. Такие экземпляры мы и съедали. Считалось — на счастье, и шло соревнование, кто больше съест таких «счастливых» цветов.

В конце лета созревали плоды тутовника — по-другому его называют шелковицей. Это отменное лакомство. Одно шелковичное дерево росло на меже нашего двора и соседского участка, причём ствол дерева был у соседей, а множество веток свисало через забор к нам. Ягоды тутовника крупные, темно-фиолетового, почти чёрного цвета и очень вкусные. Смыть следы пиршества на руках, губах, а зачастую и животе, которые окрашивались в эти цвета, было очень непросто. Лучшее средство — зелёная, ещё неспелая ягода. Как говорится, «клин клином»: ею натирали окрашенное место, после чего смывали водой. Следы, впрочем, всё равно оставались.

Ещё одной детской радостью тех лет был жмых. Он представлял собой отходы подсолнечника, спрессованного в бруски после производства растительного масла. Мы разбивали эти бруски на мелкие кусочки и сосали как конфеты, которых тогда не было, как и сахара. Как замену сахара употребляли порошок под название сахарин — очень невкусный, жмых был куда лучше.

В средних и старших классах жизнь стала сытнее. Появился сахар-рафинад, большие куски, которые кололи специальными щипчиками над бумагой, чтобы не потерять ни крошки. Если чиркнуть таким синеватым плотным куском о другой, получалась искра.

Как бы ни было трудно, жизнь не сводилась к поиску пропитания. Летом целыми днями я бегал с ребятами по улице, сбивая в кровь босые ноги о булыжник. Гоняли мяч, играли в прятки и чалки.

Мы умели дружить, и ребята, с которыми я рос, навсегда остались в моей памяти. С Владом Ходовым — полное его имя Владлен, сокращение от «Владимир Ленин» — мы до сегодняшнего дня сохранили крепкую дружбу. Он на три месяца старше меня, родился 14 июля 1937 года в Сталинградской области. Учились мы в одном классе. Его и старшего брата Алика вырастила мама, Валентина Ивановна. Отец, фронтовик, после окончания войны домой не вернулся, создал новую семью. Отношения Влада к маме и брату, при их жизни и до сих пор, заслуживают уважения, он ухаживает за могилами и часто вспоминает близких. После школы Влад закончил Ленинградский инженерно-строительный институт, работал в проектных организациях Нальчика главным инженером проектов. Трудится и до сих пор. Уже взрослым я, приезжая к маме в Нальчик, много времени мы с Владом много времени проводили вместе, нам было интересно, всегда находились темы для разговоров. Иногда он приезжал в Москву, чаще всего с женой, Верой, с которой у меня и моей жены, Аллы, всегда были тёплые отношения. Влад с детства знал моих близких. Когда я приезжал в Нальчик после их смерти, мы вместе ходили на кладбище. Влад помог мне поставить памятник, навещал могилы и ухаживал за ними. Он делает это и сейчас.

Я, Вера и Владлен Ходовы, мой сын Владимир Грибов, его жена Ирина, их дочь Маша. 2019 г.

Дружил я и с двумя Борисами, Бобровым и Мельником. Бобров жил напротив моего дома, наискосок через дорогу. Рядом находилась одноэтажная, вросшая в землю постройка без окон. Об эту стену мы с ребятами «стучали» круглым предметом, напоминающим футбольный мяч. Зимой комната Бобровых отапливалась отходами от семечек, которые через конусное приспособление засыпались в топку. Там необычное топливо вспыхивало, как порох, и моментально сгорало. При таком способе отопления комната быстро нагревалась и так же быстро остывала. С Бобровым мы непродолжительное время посещали кружек радиолюбителей при Дворце пионеров. Общими усилиями сделали детекторный приёмник: он шипел, пищал, но никак не мог заговорить. Сразу после окончания школы Борис уехал учиться в Москву, в Нальчик больше не приезжал, и наше общение прекратилось.

Семья Бориса Мельника тогда жила трудно, как и все, может быть, даже тяжелее. Отец Бориса, Василий Филиппович, ушёл на фронт и вернулся через несколько лет после окончания войны. С его возвращением дела семьи пошли на лад. Человек он был активный, с предпринимательской жилкой. Со временем Мельники взяли надел земли, построили сначала времянку, а потом и дом, куда переехали. Времянку сдавали в аренду. Посадили виноград, из которого Василий Филиппович делал отличное вино. Вскоре отец Бориса возглавил общество кролиководов, стал известным в Нальчике человеком. С мамой Бориса, Надеждой Ивановной, мы с Ходовым всю её жизнь сохраняли тёплые отношения. Когда я бывал в Нальчике, мы с Владом всегда проведывали её, она угощала нас домашним вином.

С Мельником судьба сводила нас постоянно. Одновременно переехали в Москву, даже жили в одном доме, он на седьмом этаже, я на четырнадцатом. «Лихие девяностые» нас немного отдалили друг от друга, он переехал в другой дом. Было у меня сожаление, связанное с некоторыми аспектами его переезда, но всё это осталось в прошлом. Общаемся до сих пор с ним и его женой Людой, которая была одной из лучших подруг моей жены.

Верные друзья. Слева направо: я, Борис Мельник, Борис Бобров. Нальчик, 1947 г.

В нашей школе были замечательные учителя: Полина Фёдоровна Рудич, её муж Павел Калинникович, Михаил Родионович Пешков, Евгения Львовна Мильман, Тамара Васильевна Кучерова, Фрида Самойловна Нейштад, Михаил Васильевич Гуренко — директор школы. Они жили для нас, мальчиков, своих учеников. Даже квартиры получали в доме рядом со школой.

Особенно запомнилась Полина Фёдоровна Рудич, преподававшая русский язык и литературу. Она со своим мужем, учителем химии, приехала в Нальчик после работы в колонии у знаменитого Макаренко. Мое стремление грамотно писать — это её заслуга. И образы литературных героев в «подаче» Полины Фёдоровны остались со мной навсегда.

В то время школу топили дровами. Старшеклассники кололи дрова, складывали их под навес — на зиму. Спортзала не было, и уроки физкультуры проводили в коридорах и фойе. На школьном дворе висели кольца и канат.

Нальчик тех лет приютил людей разных национальностей. Их дети общались без этнических фобий. Обнимались, дрались по разным поводам, но только не из-за национальной принадлежности. Даже еврейских ребят дразнили без злости.

Драки, повторю, случались, но не было в них дикой злобы и жестокости. Существовало правило: до первой крови. Разбили нос кому-то из дерущихся — всё, драка закончилась. За порядком следили все. Старшие не проходили мимо курящих мальчишек: отнимут папиросы, пообещают рассказать о курении отцу. И мат пресекали, и драки.

Старшеклассники пользовались уважением у младших, старались показывать пример настоящего мужского характера. Был в школе настоящий дух товарищества.

Для средних классов устраивали вечера с танцами, на которые приглашали девочек из школы № 6. Танцевали вальс, танго. Помню их названия: «Рио-Рита», «Брызги шампанского».

Я почти не танцевал. Считал, не та у меня фактура — маленький, щуплый. Голодные годы сказались на физическом развитии. И всё же романтические чувства не обошли меня стороной. В девятом классе образовалась компания из мальчиков и девочек — я, Алик Киримов, Влад Ходов, Ира Гурьянова — в неё был «влюблён» Влад, Галя Олифер и Таня Щепилова.

Свет юности. Стоят: я, Галя Олифер, Фима Воскобойников, Влад Ходов. Сидят: Нина Гапоненко, Ира Гурьянова, Таня Щепилова. Нальчик, 1953 г.

Мама Тани, Екатерина Ивановна, была лучшей подругой моей мамы. Таня рано осталась без отца. Он работал заместителем министра внутренних дел республики. На охоте простудился и умер от воспаления лёгких. Помню, как наши мамы перешептывались на тему будущего своих детей. Я краснел и уходил, чтобы не слышать. На Таню засматривались многие, а я рядом с ней выглядел как гадкий утёнок. Она, к слову, оставалась красивой и в старости. Сейчас Тани уже нет…

Когда мы гуляли, наша мальчишеская троица шла по одной стороне улицы Республиканской, девочки — по другой. Потом расходились по домам, чтобы на следующий вечер повторить маршрут. Такие вот свидания, такие годы и нравы. Забегая вперёд, сознаюсь: я не всегда был столь скромным парнем. На первом курсе института вырос на десять сантиметров, стал высоким, занятия баскетболом сделали мою фигуру стройной, а меня самого довольно привлекательным молодым человеком.

Я закончил школу в мае 1953 году. Незадолго до этого, в марте, умер Иосиф Виссарионович Сталин. В школе, конечно, был его бюст, в траурные дни учителя и старшеклассники несли около него почётный караул. Я тоже стоял в карауле. Многие плакали, в их числе мои мама и бабушка. Дедушка ходил хмурый. Никто не знал, как жить дальше.

Нашей семьи репрессии сталинских времен не коснулись. До нас доходили слухи разве только о выселении чеченцев и балкарцев. Это объясняли как расплату за многочисленные случаи предательского поведения во время войны. Люди верили такому объяснению и считали наказание справедливым. Позже я узнал, что одна семья наших родственников пострадала в сталинские времена. Полина Борисовна, сестра дедушки Семёна Борисовича, была замужем за Матвеем Михайловичем Ломовским. Это примечательная личность: член РСДРП, после революции 1905 года — Еврейской социалистической рабочей партии, после Октябрьской революции — партии большевиков; торгпред СССР в Чехословакии, заместитель советского торгпреда во Франции, заместитель начальника управления заграничных операций Наркомторга СССР. Они с женой жили довольно долго за границей, связи с ними у дедушки не было. Ломовский был причастен к «большой политике», встроен в очень сложную систему отношений, интересов, конфликтов. В 1937 году Матвея Михайловича выслали в Калач-на-Дону без права проживать в столице. Расстрела он, слава Богу, избежал. Вернулась семья в Москву после смерти Сталина. Жили они рядом с метро «Красные ворота». Когда я приезжал в столицу на каникулы, всегда бывал у них. Говорили о многом, но о жизни в изгнании — никогда.

Мне кажется, будет уместно сказать о том, как я понимаю время, когда Советский Союз возглавлял Сталин. Это важно для моих близких, ведь они, как и все мы, являются свидетелями резкого повышения доверия (более семидесяти процентов) народа к личности Сталина. Не случайно в Екатеринбурге в апреле 2019 года поставили с одобрения жителей города трёхметровый памятник вождю.

Я уверен, что это ностальгия не по личности «отца народов», не по времени его правления и тем более не по репрессиям. Голосуют не «за» Сталина, а «против» всего того, с чем люди не хотят мириться сегодня. С именем Сталина связаны победа в Великой Отечественной войне, беспримерно быстрое восстановление народного хозяйства, планомерное улучшение жизни людей. Я это хорошо помню. Сначала — отмена карточек на продовольственные товары, потом ежегодное снижение розничных цен. Стали появляться магазины, в которых можно было купить одежду, обувь, товары первой необходимости — до этого всё приходилось приобретать на рынках. И это после страшной разрухи военных лет, в «глубинке», которой тогда был Нальчик. Люди видели: власть заботится о них.

Конечно, было и другое. Даже в провинциальном Нальчике слухи о репрессиях, беззакония, расправы над людьми по приговорам пресловутых «троек» создавали атмосферу страха и доносительства. Об этом нельзя забывать. Но сегодня людям непонятно, почему в мирное время в богатейшей стране жизнь большей части населения не улучшается, а неуклонно становится хуже. При этом увеличивается число миллиардеров, построивших своё состояние за счёт коррупции, создания привилегий для узкого круга людей, близких к власти.

Большинство населения бедствует, власть в борьбе с коррупцией, бюрократизмом и прочими бедами ограничивается показательными «порками», а система не меняется. Как мне кажется, в этом причина «ностальгии по Сталину». И чем дольше бездействие сегодняшней власти будет продолжаться, тем больше в народе будет востребовано его имя как символ социальной справедливости. Это может плохо закончится. Очень плохо.

Присоединяюсь к тем, кто считает: Сталина надо воспринимать как часть истории России, со всеми плюсами и минусами. Не надо подгонять оценку исторической личности под собственные политические предпочтения.

В истории каждой великой нации есть свои неоднозначные политические фигуры. Во Франции — Робеспьер, Наполеон; в Китае — Мао; в Англии — целая плеяда «кровавых» королей… Что с этим сейчас поделаешь? Разумный подход — перестать ломать копья и перья, воспринимать прошлое как данность. И жить дальше. Мы в далёком пятьдесят третьем тоже вернулись к своим делам и заботам, ещё не зная, какой будет новая эпоха в истории страны. А мне предстояло вступить в новую эпоху моей собственной жизни.

 

 

  1. Мои университеты

 

Я решил получить высшее образование. В Нальчике был только педагогический институт. Многие мои одноклассники поехали в столицу Северной Осетии Орджоникидзе, нынешний Владикавказ, сдавать экзамены в горно-металлургический институт, главный технический ВУЗ на Северном Кавказе. Я был в их числе. Всё сдал, но не прошёл по конкурсу — не хватило одного балла.

Когда вернулся домой, огорчённые мама и бабушка настояли, чтобы я поступал в местный педагогический, там экзамены только начинались. Дедушка видел, что мне это не по душе, и не пытался повлиять на моё решение.

Кончилось тем, что на экзамен я пошёл, взял билет, отсидел отведённое время, вернул чистый лист… Дома сказал, что не решил задачу. Это была полуправда, что-то я мог решить, но не всё. Тема была закрыта. Так я совершил первый самостоятельный поступок, повлиявший на мою судьбу.

Когда улеглись эмоции от неудач, тем же летом 1953-го я пошёл работать на Нальчикский машиностроительный завод учеником токаря. Завод выпускал арматуру для нефтепроводов. Наставником моим был токарь высокой квалификации по фамилии Куделя (имя забыл), весельчак и балагур. Всех знакомых он приветствовал любимым присловьем: «Ты ещё живой?» У него это получалось легко и по-доброму, так что никто не обижался, наоборот, люди улыбались.

С ним было весело, и я как-то быстро освоился в новой жизни. Через несколько месяцев начал работать самостоятельно. На шиберных задвижках вытачивал канавки для последующей завальцовки бронзовых колец. Шибера были тяжёлые, поэтому я очень уставал, особенно когда работали в третью смену — с половины двенадцатого ночи до шести утра. Приходил утром домой, мылся — душевых в цеху не было, завтракал и ложился спать. Будили меня, когда надо было снова идти на смену. Это давалось тяжело, но зато за полгода я прошёл хорошую школу, узнал, что ночью не все люди спят, некоторые работают.

Наступила ранняя осень, которая принесла два знаковых события. Как когда-то мой отец, к тем же родственникам приехал его родной брат, Алексей Николаевич Грибов. Он жил в Ленинграде, много лет преподавал в политехническом институте электротехнику, занимал профессорскую должность. Алексей Николаевич заглянул и к нам — повидать жену своего брата и его детей. Разговор зашёл о моём будущем. Уходя, он сказал мне: «Приезжай поступать в ЛПИ, но на бога надейся, а сам не плошай». Тогда эти слова мне показались не очень «родственными». Никаких обещаний, тем более гарантий поступления. Не скрою, в нашей семье все были разочарованы.

Только потом, через много лет, я понял: он выразил жизненную позицию Грибовых, и свою, и моего отца — надеяться только на себя, строить будущее самому. И я встал на тот же путь, даже не осознавая этого. Так живут и мои сыновья — наверное, гены!

Здесь мне предоставляется случай подробнее рассказать о моём дяде. Алексей Николаевич Грибов родился в 1917 году. Женился он поздно, далеко за тридцать, на Тамаре, девушке намного моложе себя. Познакомились они в Саратове, Тамара там жила и училась в институте. Как и у моего отца, знакомство дяди Алексея с будущей женой было недолгим. После свадьбы он увёз её в Ленинград.

Когда я впервые приехал к ним в гости, они жили рядом с политехническим институтом в трёхкомнатной квартире. Тётю я стал называть просто по имени — не так уж велика оказалась разница в возрасте. Два их сына, Дима и Костя, были намного младше меня. У нас с женой самые близкие отношения сложились с Костей. Он страдал сильной близорукостью. Я в то время уже работал в Москве. Мне удалось договориться организовать консультацию у очень хорошего столичного окулиста. Косте сделали операцию на одном глазу, а через какое-то время и на другом. Во время лечения Костя жил у нас, мы тесно познакомились, сблизились. Неожиданно пришла беда, погиб брат Кости, Дима. Семью подкосило, дядя Алексей как-то сразу сильно постарел, Тамару утешить было невозможно. Беда, говорят, не приходит одна, через несколько лет умер Костя, а вслед за ним и Алексей Николаевич. Прервалась эта линия рода Грибовых.

Алексей Николаевич Грибов, мой дядя по линии отца. Ленинград, декабрь 1978 г.

Константин Грибов, сын дяди Алексея

Почти сразу после встречи с дядей Алексеем к нам приехал Александр Михайлович Геселев, родственник моего деда. Он отдыхал в Кисловодске и решил проведать нашу семью. Эта встреча произвела на меня сильное впечатление. Дядя Шура — так я его называл — жил и работал в Запорожье. У него было два сына — Марик и Борис. Весельчак, обаятельный, «свой в доску», — а ведь мы с мамой видели его первый раз в жизни. На скромном фоне провинциального Нальчика дядя Шура показался мне настоящей «столичной глыбой».

Дядя Шура, Александр Михайлович Геселев. Запорожье, 1963 г.

Узнав о моих обстоятельствах, он сказал, как отрубил: «Юрка поедет поступать в Запорожский машиностроительный институт. Жить будет у меня».

Итак, появились два варианта — Ленинградский политехнический и Запорожский машиностроительный. Остановились на Запорожье. Особенно рад был дедушка, ведь его родственник проявил участие в моей судьбе. Я сел на поезд и поехал в Запорожье, навстречу новой неизвестной жизни. Мне было семнадцать лет.

Запорожье поразило меня масштабами большого города, монументальностью плотины ДнепроГЭСа. От вида на могучий Днепр захватывало дух. Да что там, даже трамваи и троллейбусы были мне в новинку.

До этого в таком большом городе я никогда не был. Запорожье представляет собой, по сути, целую историческую область: несколько возникших почти независимо друг от друга исторических центров с индустриальным уклоном среди огромных жилмассивов советских времён по обе стороны реки Днепр. Город с особым характером и энергетикой. Здесь как раз в середине пятидесятых снимали большинство сцен легендарного фильма «Весна на Заречной улице».

Главную роль в этом фильме сыграл Николай Рыбников, невероятно популярный в те годы актёр. Отступив от хронологии, расскажу здесь о своей встрече с ним. У дяди Шуры был хороший знакомый, именитый писатель Евгений Захарович Воробьев. По его роману «Высота» в 1956–1957 годах снимался в Днепродзержинске, по соседству с Запорожьем, одноимённый фильм с тем же Рыбниковым в главной роли. Для съёмки нескольких эпизодов киногруппа приехала в Запорожье. Воробьёв и Рыбников зашли в гости к дяде Шуре. Я был на каких-то иногородних соревнованиях, вечером приехал домой, то есть к Геселевым, и застал накрытый стол, за которым сидели знаменитые гости. Так я увидел «вживую» популярнейшего актёра и поздоровался с ним. К моему возвращению ужин как раз заканчивался, гости вскоре ушли. В памяти остались непринуждённая обстановка за столом и улыбка Рыбникова.

Но вернёмся к моим первым запорожским впечатлениям. По контрасту со спокойным курортным Нальчиком в Запорожье всё бурлило. Куда не глянь — высоченные трубы заводов, выпускающие дым каких угодно цветов, от серого, почти чёрного до ядовито-жёлтого. Смешиваясь над городом, дым ощущался не только обонянием, но и на вкус. Если ехать через промзону, одну из самых грандиозных в Советском Союзе, там пахнет кислотой, окалиной, ещё чем-то трудно определимым. После звеняще-чистого нальчикского воздуха к такой атмосфере надо было привыкнуть.

При заводах и ГЭС построили целый город. В тридцатые годы приняли Генплан Большого Запорожья, «города-созвездия» из шестнадцати независимых друг от друга Соцгородов, разбросанных вдоль Днепра. Создали и воплощали проект знаменитые столичные архитекторы-конструктивисты. До войны успели построить Шестой и Четвёртый посёлки.

Геселевы жили в Шестом посёлке. Чувствовалось, что днепростроевцы создавали его для себя. Место под него отвели рядом с Днепром, строили добротно, красиво. Квартира у Геселевых была отличная, большая пятистенка — гостиная, просторная спальня, детская, коридор-столовая и большая кухня.

В детской стояли три кровати, для сыновей дяди Шуры Марика и Бориса и для меня. Условия, особенно после нальчикской скученности, — лучше не придумаешь. Встретили меня приветливо, с интересом разглядывали новообретённого родственника из провинции.

Экзамены я сдал нормально, так что «административный ресурс» не потребовался, хотя весь процесс был под контролем. Меня зачислили на факультет «Технология машиностроения», в группу 121.

Машиностроительный институт находился в так называемом «старом городе», в районе моторного завода. Добираться туда приходилось на трамвае или троллейбусе минут тридцать — сорок, а потом пешком в гору.

1 сентября начались занятия. А уже на следующий день весь факультет уехал в колхоз собирать арбузы — кавуны по-украински. Там за месяц все познакомились, кое-что узнали друг о друге. Урожай, помню, был отменный, «ягоды» по пятнадцать–двадцать килограммов. Наелись их до отвала, промыли все внутренности.

Учился я старательно, с желанием. Конечно, потребовалось время, чтобы привыкнуть к новой жизни, но, в конце концов, я хорошо в ней освоился. В середине семестра записался в секцию баскетбола и начал регулярно тренироваться.

Учебный год пролетел быстро. Сдав все зачёты и экзамены, я сразу же отправился домой, в Нальчик — к родным, друзьям, к чистому горному воздуху, родниковой воде и видам кавказских гор.

Когда вышел из вагона, хватило одного взгляда на встречавшую меня маму, чтобы понять: случилась беда. Предчувствие не обмануло. Во время сессии умер дедушка. Мне не сообщили об этом, чтобы я спокойно сдавал экзамены. Бабушка рассказала: накануне вечером он сидел на веранде и вдруг попросил мою фотокарточку. Долго смотрел, потом сказал: «Я так за ним соскучился». Пошёл спать и больше не проснулся. Это для меня была первая потеря родного человека, которую я воспринял не по-детски, а с полным осознанием утраты, как взрослый. Пережить такое было тяжело. Но время брало своё, встречи с друзьями давали мне энергию, душевную силу для того, чтобы жить дальше.

В Нальчик после первого курса я приехал, можно сказать, другим человеком: за год вырос более чем на десять сантиметров, окреп, догнал сверстников, а многих и перерос. В традиционных соревнованиях на речке по прыжкам с места и толканию ядра — то есть камня соответствующих размеров и веса — был одним из лидеров.

Молодость, счастье. Слева направо: я, Борис Мельник, Влад Ходов. Нальчик, 1958 г.

Когда кончились каникулы, я с удовольствием вернулся в Запорожье, в семью Геселевых, благодаря которым обрёл второй дом. К сожалению, судьба этих людей, ставших мне близкими, сложилась не самым благополучным образом. Как выяснилось в скором будущем, всё держалось на личности дяди Шуры. Он ушёл из жизни очень рано, в пятьдесят шесть лет. За год до этого был у меня на свадьбе в Днепропетровске. Потом заболел, я приезжал навестить его в Запорожье. С болью увидел, как изменил его недуг. Он умер через несколько месяцев после рождения моего сына Серёжи.

На похороны дяди Шуры пришло очень много людей. Он работал последнее время главным энергетиком Запорожского совнархоза. Его в городе хорошо знали, уважали. Я потерял ещё одного дорогого мне человека. После смерти дяди Шуры его жена довольно скоро нашла нового спутника жизни. Он был уже немолод. Я его никогда не видел. Только слышал, что стимулом к этому союзу стало материальное положение избранника. Младший сын, Борис, эмигрировал в Израиль. Где он сейчас и что с ним, я не знаю. Старший сын, Марик, с которым мы были очень дружны и несколько лет вместе отдыхали в Нальчике во время моих каникул, стал офицером. Страдал болезнью сердца. Умер скоропостижно в вагоне поезда, возвращаясь домой, в Москву, из командировки.

Студенческие годы, как и всё хорошее, быстро закончились. Учился я неплохо, почти без «хвостов». Преуспел в баскетболе, выступал за сборную института, а потом и за сборную Запорожской области. Часто ездил по соревнованиям, но диплом защитил вовремя и успешно. Помню его тему: «Автоматическая линия обработки головки блока цилиндра».

В конце учёбы вместе с однокашниками побывал на сборах военной кафедры нашего института. Целый месяц мы жили в степи, ходили с красными обгоревшими лицами.

Я на военных сборах Запорожского машиностроительного института. 1959 г.

В те годы все выпускники ВУЗа должны были отработать три года на предприятиях, куда их распределяли. Незадолго до защиты диплома комиссия по распределению работала у нас в институте. Состояла она из работников кадровых служб тех заводов, где были вакансии по специальностям, соответствующим профилю нашего института. Члены комиссии из разных городов приезжали заранее и знакомились с личными делами выпускников. С «приглянувшимися» беседовали и предлагали работу.

Пригласили на беседу и меня. Руководитель кадровой службы одного из киевских «почтовых ящиков» — так из соображений секретности назывались предприятия и другие организации оборонного характера — предложил мне должность на своем заводе. Я с радостью дал согласие — столица второй по величине республики Советского Союза, престижная и перспективная «оборонка»!!!

Какого же было моё разочарование, когда этот человек в ходе заседания комиссии промолчал и не подтвердил своё предложение. Я очень переживал, не понимал причин такого поведения — уже после узнал, что на «моё» место взяли приятеля сына ректора. И когда представитель Днепропетровского комбайнового завода предложит мне работу, я дал согласие. Скажу честно, согласился бы на любое предложение — так был расстроен крушением планов. Но недаром говорят: что Бог ни делает, всё к лучшему. Распределись я на оборонный завод в Киев, неизвестно, как бы сложилась моя судьба. Наверняка я не встретил бы свою будущую жену, мы не родили бы замечательных сыновей. Я точно не получил бы приглашение работать в союзное министерство, у моих детей не было бы тех возможностей для самореализации, которые даёт Москва. Не дай Бог, бегали бы сейчас на Майдане…

Должен отметить, что мог бы тогда выбрать другую судьбу. У дяди Шуры была компания друзей, с которыми он проводил много свободного времени. К их числу принадлежал очень влиятельный в Запорожье человек — начальник Днепростроя Иван Алексеевич Поздняков. Они часто собирались у Геселевых и весело проводили время. Дядя Шура садился за пианино, танцевали, выпивали. Когда я был свободен от занятий и тренировок, меня приглашали за общий стол. Чувствовал я себя свободно, как среди сверстников — такая была обстановка.

Дочь Позднякова Наташа, моя ровесница, училась в Днепропетровском университете. Мы периодически виделись, когда она приезжала к родителям на каникулы или на выходные, но никаких серьёзных отношений между нами не возникло. Наташа, привлекательная девочка, единственная дочь у родителей, которые души в ней не чаяли, была мне симпатична. Но не более того. Как она относилась ко мне, не знаю.

Танцую с Наташей Поздняковой. Запорожье, 1960 г.

И вот однажды, незадолго до моего распределения, дядя Шура как-то невзначай сказал мне: «Юрка, не будь дураком, женись на Наташке Поздняковой. Иван отправит вас в Индию (там Днепрострой возводил металлургический комбинат). Заработаете валюту, купите квартиру, машину. Подумай».

Больше у нас разговоров об этом не было. Я подумал и понял, что женитьба «по расчёту» похоронит мою веру в себя и я никогда не пойму, чего стою в этой жизни, чего могу добиться сам. И уехал работать в Днепропетровск.

 

 

  1. «Та заводская проходная…»

 

В послевоенные годы Днепропетровский комбайновый завод им. К.Е. Ворошилова, на котором мне предстояло трудиться, активно работал на решение важной народнохозяйственной задачи. Необходимо было создать комплекс машин для механизированной уборки, погрузки и транспортировки свеклы. От этого зависело развитие свекловодства в стране. И к началу 60-х годов завод стал главным предприятием в Советском Союзе по выпуску свеклоуборочной техники, со своим специализированным конструкторским бюро.

Завод находился рядом с железнодорожной станцией. По пути к главной проходной надо было пересечь «парк живых и мёртвых», официально парк Калинина, созданный на месте небольшого кладбища для фабричной бедноты; говорили, что во время фашистской оккупации здесь расстреливали людей. Дальше дорога шла через железнодорожные пути по «горбатому мосту», по улице Фабрика, мимо отдела кадров и двухэтажного заводоуправления.

Отдел главного технолога, куда меня определили на работу, располагался в бытовых помещениях механосборочного цеха № 20, на втором этаже. Новичка представили сотрудникам отдела, показали рабочий стол. На нём лежала стопка бланков технологических процессов, которые я должен был заполнять применительно к конкретным деталям и узлам. Моя должность с окладом семьдесят восемь рублей в месяц называлась «инженер-технолог». Жить мне предстояло в заводском общежитии. Транспорт туда не ходил. Путь от завода к общежитию занимал минут тридцать, опять через горбатый мост, мимо парка и дальше в гору. В комнате жили шесть человек, стояли шесть кроватей, к каждой прилагалась тумбочка, ещё были стол и шкаф для общего пользования. Комнаты общежития выходили в коридор, в одном конце коридора туалет и душевые, в другом общая кухня.

Отдохнуть в многолюдстве было непросто. Завод работал в три смены. Всё время кто-то из моих соседей по комнате приходил с работы, кто-то уходил, поэтому свет ночью практически не выключался. Не очень-то заснёшь, но со временем я ко всему привык. В таких условиях прожил два с половиной года.

Когда не хотелось готовить, я ужинал в столовой — она была удачно расположена на полпути между заводом и общежитием. Но иногда покупал пачку пельменей, отваривал их, отправлял на сковородку, заливал яйцами и с удовольствием съедал. Это блюдо мне нравится до сих пор.

Шло время, я лучше узнавал своих коллег, со многими установились не только служебные, но и хорошие личные отношения. Особенно сблизился я с заместителем начальника цеха № 15 Кременой, несмотря на разницу в возрасте — ему было под пятьдесят. Механик-самородок, он мог починить любой станок, передавал опыт ученикам, которые очень его уважали. Жил Кремена недалеко от завода в частном доме с приусадебным участком, держал хозяйство. Частенько после работы мы ужинали в его кабинете или отправлялись к нему домой. Я приносил бутылку водки, а он разную домашнюю закуску, необычайно вкусные местные деликатесы — собственного изготовления колбасу, сало, корейку, солёные огурцы и помидоры. Часто, если позволяла погода, располагались в его палисаднике. Кремена почти всегда во время наших посиделок рассказывал про войну, которую прошёл от звонка до звонка рядовым пехотинцем и ни разу не был ранен. Понять такое везение он не мог.

Работал я с интересом, часто задерживался на заводе, смотрел, как написанные мной технологии исполняются в цехах. Скоро меня повысили до старшего инженера-технолога, потом — до руководителя группы механической обработки. А примерно через полтора года назначали заместителем начальника производства завода. Это уже было что-то — моя первая руководящая должность, первая ступень карьеры. Я отвечал за своевременные поставки деталей и узлов между цехами для бесперебойной работы главного конвейера.

Сложились опредёлённые отношения с руководством. Во всяком случае, «наверху» обо мне знали. Директором завода в первые годы моей работы был Василий Яковлевич Гоцуляк, известный и авторитетный человек с большим опытом, строгий руководитель. Впрочем, о нём ходила легенда, будто бы летом он на служебной машине выезжал на берег Днепра. А там водитель доставал из багажника бутылку водки, закуску… После пикника директор возвращался на работу, и никто не догадывался, что он выпил.

В 1967 году его сменил Алексей Александрович Покуса. Этот человек — одна из легенд Днепропетровска, с его именем связан самый успешный период в истории завода, при нём строились новые цеха, росли зарплаты, начала заметно уменьшаться очередь на жильё.

Главный инженер завода, Иван Иванович Зайцев, с которым я больше взаимодействовал, относился ко мне очень хорошо.

Несмотря на множество новых знакомств, меня тянуло в Запорожье. Все же там я провёл пять счастливых студенческих лет. Скучал по семейству Геселевых, особенно по дяде Шуре. В Запорожье остались люди, с которыми в разные годы жизни меня связала настоящая дружба. Туда переехал мой друг детства Борис Мельник. Он старше меня на год. Закончил техникум, а потом нефтяной институт в Грозном по специальности «Промышленное и гражданское строительство». По распределению попал в Нальчикское проектное управление. Когда я приехал в первый свой отпуск, он уже год мучился на постылой работе, но уволиться не мог, надо было тянуть лямку все три года. Вернувшись в Запорожье, я рассказал об этом дяде Шуре, он переговорил с Иваном Алексеевичем Поздняковым, и тот разрешил Борису приехать для работы в системе Днепростроя, даже без трудовой книжки — в нальчикской конторе Бориса не отпускали и не выдали документов для трудоустройства в другом месте.

Кроме Мельника, из моих друзей работали в Запорожье Вася Пономарёв — начальником самого большого цеха на Запорожском трансформаторном заводе — и Эдик Стадильный. Ещё один член нашей компании, Петя Беленький, жил в Днепродзержинске, но была перспектива его переезда в Запорожье, где гидростроители должны были начинать новый объект.

Появилась перспектива собраться всем в Запорожье. Как-то начальник производства завода, мой непосредственный начальник Исаак Наумович Зельманов, в разговоре поделился со мной личными планами и спросил меня, как я вижу своё будущее. Я рассказал ему о нашей компании и идее осесть в Запорожье. Добавил, что говорить об этом рано, ведь мне отрабатывать на заводе ещё год. И вскоре Иван Иванович Зайцев попросил меня задержаться после очередного совещания. Он прямо спросил о моих планах. Я не стал скрывать своих намерений, пусть ещё далёких от осуществления. Тогда главный инженер задал ещё один прямой вопрос: передумаю ли я, если получу от завода квартиру? Я ответил утвердительно, понимая, что вряд ли это реально: заводская очередь на жилье большая, к тому же я холостяк.

Но случилось то, на что я не надеялся. На предприятии создали очередь молодых специалистов, я был в ней первым, и летом 1967 года мне выдали ордер на однокомнатную квартиру в пятиэтажной «хрущёвке» на улице Днепропетровской. Радости моей не было предела, вопрос увольнения был снят с повестки.

Между тем наша компания собиралась в Запорожье регулярно и довольно часто, особенно летом 1967 года. Происходило это так. Беленький и Мельник садились вечером в Днепродзержинске на пароход или баржу, следующие в сторону Запорожья. Ночью я подсаживался к ним в Днепропетровске, а утром мы уже были на месте. Покупали ящик шампанского и отправлялись на остров Хортица. Там на берегу Днепра Стадильный уже занимался ухой под руководством рыбаков из Васиного цеха. Сам Пономарёв по субботам работал и появлялся последним, часа в три пополудни или чуть позже, с небольшой канистрой чистого медицинского спирта — им по технологии следовало протирать ответственные части трансформаторов. Все были в сборе, уха готова, гулянка начиналась.

Всё у нас впереди, и мы вместе. В центре я, слева Борис Сидоренко, справа Борис Мельник. На Днепре, 1970 г.

Коротко расскажу, как сложилась судьба этих отменных ребят, которые подружились в доброе, хорошее время своей жизни.

Петя Беленький — самый яркий и способный из всей компании. Заводила, капитан знаменитой команды КВН Днепродзержинска шестидесятых годов. При этом грамотный инженер-электрик, автор бесчисленных рацпредложений. Дамский угодник, ловелас, обольститель. Когда мы познакомились, он уже был женат, и у них с супругой Анной Исааковной росли два сына. Один из них, Борис, живёт в Москве, он многолетний руководитель проекта «Принцесса Турандот» в театре Вахтангова.

Незадолго до своей смерти Петя был у нас дома, рассказал, что болен циррозом печени. Бодрился, хотя чувствовал себя плохо. Поведал о своём сне: к нему пришла смерть, он её прогнал, и она убежала. Все порадовались исходу сна, и Петя выпил очередную рюмку.

Вася Пономарёв был в то далёкое время очень симпатичным парнем — среднего роста, седые виски, седая прядь в чубе. Его жену звали Инесса, их отношения складывались непросто, но это не было заметно со стороны — по крайней мере, мне. С Запорожского трансформаторного его забрали в Киев, в ЦК Компартии Украины. Потом он стал директором завода в Киеве, получил звание Героя Социалистического Труда. С Инессой они разошлись, он женился во второй раз. Я был его новой семье — мне показалось, что особого счастья Вася и в ней не нашёл. Умер он совсем ещё нестарым человеком.

С Эдиком Стадильным я общался меньше, чем с другими ребятами. Он женился на Тане Григоренко, которой раньше я симпатизировал, но романа у нас с ней не было. Эдик рано умер, а Таня — известный в Киеве врач.

После того, как я получил квартиру, начали собираться у меня в Днепропетровске. Самыми частыми гостями были Петя Беленький и Борис Мельник. Борис проделывал такой финт: выходил на балкон с бокалом вина, выпивал и бросал пустой бокал через плечо на улицу. За ним это повторяли остальные. У меня был четвёртый этаж…

Я не азартный человек. Карты, рулетка, казино, напёрстки — это не моё. Но нет правил без исключений. В первые мои днепропетровские годы я и несколько моих друзей начали собираться вольной холостяцкой компанией для игры в преферанс. Постоянных картёжников было трое: я Витя Краснощёк и Лёня Мейксон. С Витей мы работали на одном заводе, а Леня трудился на днепропетровском «Продмаше». Четвёртый игрок менялся, чаще всего им был Коля Клочко — я сменил его на должности заместителя начальника производства, когда Колю избрали секретарём парткома завода. Обычно собирались игроки у Лёни. Он жил в самом центре города на улице Ленина.

По субботам, Мейксон, будучи заядлым футбольным болельщиком, часами пропадал на «брехаловке». Так называли место на проспекте Карла Маркса, где собирались футбольные фанаты для обсуждения нескончаемых спортивных новостей. Среди этой публики Лёня был известным человеком и очень этим гордился. Отстояв добровольную вахту, он приглашал нас к себе домой на преферанс. За игрой засиживались допоздна. Витя по природе был «жаворонком», как и я. Если никто из игроков не мог «закрыться» (термин картёжников) и по этой причине слишком затягивалась игра, утомлённый Витя спрашивал: «Сколько надо доложить, чтобы закончить и разойтись?» Играли мы на интерес, но ставки были небольшими. Рассчитывались до копейки — закон. Лёня был глубоким гипертоником, но непрерывно курил сигарету с мундштуком. Умер он очень рано, не дожив до пятидесяти. Витя Краснощёк живёт по-прежнему в Днепропетровске, в трёхкомнатной квартире на улице Правда с женой Симой. Когда я приезжал к тёще, Краснощёки забирали меня к себе ночевать. Сима, настоящий кулинарный талант, накрывала прекрасный стол, а утром на завтрак жарила блинчики с творогом, лучше которых я нигде никогда не ел. Мы с Витей — он старше меня на три года — по-прежнему общаемся, к сожалению, только по телефону.

Итак, моя холостая жизнь была весёлой и непринуждённой, а между тем близились решительные перемены в моей судьбе. Я встретил свою будущую жену Аллу, в девичестве Василевскую. Познакомились мы у моего коллеги Миши Стольберга. Он пригласил меня к себе домой на обед в одну из суббот. Ничего удивительного в этом приглашении я не увидел, у нас сложились товарищеские отношения. Конечно же, всё было подстроено, его жена была родной сестрой отчима Аллы. Естественная житейская стратегия, которая в этом случае сработала. Алла мне понравилась, мы начали встречаться. Через несколько месяцев она закончила медучилище, стала дипломированным стоматологом и получила направление на работу в Васильковский район Днепропетровской области. Через два месяца я приехал туда и сделал предложение.

С этим временем связан один побочный, но знаменательный сюжет. Осенью 1967 года у меня заболела печень, видно сказались годы холостяцкого питания. К тому времени я уже встречался с Аллой, и она весте с моим другом Костей Уткиным, заместителем главного врача областной клинической больницы, настояли, чтобы я прошёл обследование в стационаре. В больнице я пролежал несколько дней. Врачи сняли приступ и настоятельно рекомендовали поехать на долечивание в Трускавец. Через несколько месяцев, в январе 1968 года, профсоюз выделил мне путёвку, и я отправился в Карпаты. Трускавец — небольшой тогда красивый городок в горной местности, он славился своими источниками минеральной лечебной воды, творившей чудеса. Двадцать четыре дня пил «Нафтусю», соблюдал прописанную мне диету, ходил на лыжах, в общем, вёл здоровый образ жизни, и никакого спиртного.

Поезд, которым я возвращался в Днепропетровск, проходил через станцию поблизости от деревни, где жил мой дедушка по отцовской линии Николай Аллампиевич Грибов. И я решил заехать к нему, познакомится. Выйдя на пустой станции, сел в автобус и через короткое время оказался у околицы деревни, которая состояла из одной улицы. У проходившей мимо женщины спросил, в каком доме живёт Грибов, на что она ответила: «Здесь полдеревни Грибовых».

Вскоре я постучал в дверь небольшого дома, мне открыла женщина — как потом выяснилось, вторая жена дедушки. Зашёл, представился. Дедушка был невысоко роста, худощавый. Лицо с небольшими подстриженными усами выражало любопытство. Обращаясь неизвестно к кому, сказал как отрубил: «На Володю похож». Повернулся к жене и произнес: «Позови Валентина». Валентин был сыном дедушки от второго брака, лет около пятидесяти на вид.

Стали накрывать на стол. Я вытащил из чемодана купленные во время стоянки в Киеве две бутылки горилки с перцем. Дедушка, повернувшись к сыну, спросил:

— Валентин, что это?

— Это, папа, такая водка. Хорошая.

Дедушка принял решение: «Давайте нашу». Пили самогон. Я не хотел ударить лицом в грязь и не пропускал тосты. Наутро Валентин проводил меня до железнодорожной станции и посадил на поезд. В Днепропетровске меня встретила Алла. Дома в чемодане обнаружили бутылку с самогоном, заткнутую кочерыжкой. Знакомство с дедушкой и его семьей состоялось. Одновременно прошла проверка качества лечения минеральными водами. Печень меня не беспокоит до сих пор.

Мы с Аллой поженились 16 ноября 1968 года. Гуляли два дня, приехали мои мама с сестрой, дядя Шура, его друг из Запорожья Иван Иванович Криулин, Петя Беленьский из Днепродзержинска, другие мои друзья — Лёня Мейксон, Витя Краснощёк, Толя Гонтаренко. Алла пригласила своих подруг. Погода стояла на редкость тёплая, солнечная, стол ломился от вкуснейшей еды. Моя тёща Лидия Семёновна была мастерицей на этот счёт.

Всю жизнь я обращался к Аллиной маме «тёща». На «маму» она никак не тянула по возрасту. Когда мы с Аллой поженились, Лидии Семёновне было только сорок три, тогда как мне — тридцать один год, Алла младше меня, ей вскоре после свадьбы исполнилось двадцать два. Мы с тёщей всегда жили в согласии. Когда в нашей семье появились дети, Лидия Семёновна стала примерной бабушкой, души не чаяла во внуках. Её муж, Аллин отчим М. Лукацкий, был человеком, мягко говоря, прижимистым, хотя любил наших ребят и хорошо с ними ладил. Тёща выкраивала из своей зарплаты, а потом из пенсии деньги и покупала внукам многочисленные подарки. Особенно любила дарить им одежду и обувь. Первые годы по молодости я не приветствовал этого, считая, что сам могу обеспечивать свою семью и никакая помощь мне не нужна. Но потом понял: такими дарениями тёща, кроме прочего, доставляет радость самой себе. Успокоился и был благодарен ей за такое отношение.

Мы с Аллой. Рождение нашей семьи. Днепропетровск, 16 ноября 1968 года

Лидия Семёновна всегда была крупной, полной женщиной. Она очень мало двигалась. Впоследствии, гостя у нас в Москве, где не было проблем с городским общественным транспортом, ездила по магазинам на такси. Это было бы просто своего рода безобидное чудачество, если бы отсутствие нужной физической нагрузки с годами не сказалось на её здоровье. Выйдя на пенсию, похоронив мужа, она практически прекратила выходить на улицу. Ей было тяжело идти, ноги отекали и не слушались. Помогали соседи, которые были очень близкими ей людьми, особенно Шурочка. Квартиры Лидии Степановны и Шурочки были рядом, двери у тёщи закрывались только на ночь, и соседка заходила к ней, как в свою вторую комнату. Они вместе обедали, смотрели телевизор, обсуждали житейские и обязательно международные проблемы. Тёща почти не оставалась дома одна, постоянно кто-то приходил. Она была очень коммуникабельным человеком, таких любят, и её любили.

Пришло время, и встал вопрос о переезде тёщи к нам в Москву. Сейчас я понимаю — она сомневалась, что в Москве ей будет лучше. В Днепропетровске, в доме 2 по улице Курчатова, на своём третьем этаже, она чувствовала себя как рыба в воде. Ей не было там одиноко, но очень хотелось похвастаться перед подружками переездом в столицу. Конечно, она очень скучала по внукам. Нашлись «благожелатели», утверждающие, что мы с женой мало уделяем внимания Лидии Семёновне. Такие обвинения были несправедливы, а её больно ранили…

Но в день нашей свадьбы все были здоровые, весёлые, пели, плясали, и будущего с его заботами никто не ведал.

Свадьба удалась. Все молодые, весёлые

И вот торжество закончилось, начались семейные будни бывшего, почти старого холостяка. 2 августа 1969 года появился на свет наш первенец Серёжа.

Алла и наш первенец Серёжа. Синельниково, 1973 г.

Не заставили себя ждать и другие перемены в жизни нашей семьи. Как-то вечером, когда мы с Аллой уже уложили Серёжу спать и сидели на кухне после ужина, в дверь позвонили. Я удивился, увидев на лестничной площадке Владимира Ивановича Гладкого, заместителя главного инженера нашего завода. У меня с ним были чисто производственные отношения, и я не понимал, чтó его привело к нам в такое позднее время. Но, конечно, пригласил нежданного гостя зайти. Оказалось, он прямо из обкома партии. Ему предложили стать директором рессорного завода в Синельниково. Все тамошние руководители были отданы под суд или уволены с работы за хищения. Владимир Иванович позвал меня на должность главного инженера завода.

Это было очень неожиданно, я взял время подумать. Алла сказала: «Решай сам, я готова ехать с тобой». На следующий день я дал согласие. Какое-то время ушло на необходимые формальности. За это время я обменял квартиру на Днепропетровской на равноценную на улице Курчатова, рядом с железнодорожным вокзалом, и прописал туда тёщу с мужем. Очень хотел оставить им достойное жильё — они ютились в съёмной комнате на Ленинградской. В результате этого манёвра мне дали квартиру в Синельникове без справки о том, что я сдал комбайновому заводу ведомственное жильё на Днепропетровской. Всё это стало возможным с молчаливого согласия Алексея Александровича Покусы, за что я ему очень благодарен.

Летом 1970 года семья Грибовых переехала в Синельниково.

 

 

  1. Большая стройка

 

В Синельникове до своего нового назначения я никогда не был, знал только, что это крупная узловая железнодорожная станция, где скрещиваются две большие магистрали Донбасс — Криворожье и Москва — Симферополь. За неё и в Первую мировую войну, и в годы Великой Отечественной шли кровопролитные бои. По моему первому впечатлению — просто большая деревня, пусть и в статусе города, районного центра. В этом так называемом городе не было никакой канализации — ни хозфекальной, ни ливневой. Асфальтированных дорог тоже почти не было. Летом пыль, весной и осенью грязь, да и зимой тоже. Планировалось, что всю инфраструктуру и современные жилые дома построит новый рессорный завод.

Развитие советского автопрома — а в шестидесятые начался самый успешный этап в его истории — требовало роста производства запчастей. С 1959 года завод им. Коминтерна в Синельникове начал осваивать изготовление рессор. Было разработано проектное задание на строительство рессорного цеха с тремя термическими линиями. Более того, возникла идея создать в городе крупный специализированный завод мощностью 500 тысяч тонн рессор в год.

Строительство началось 10 января 1969 года. В нём принимали участие автомобильные заводы Горького, Минска, Кременчуга. Завод стали считать спутником КамАЗа.

Отправной точкой для разворачивания строительства был действующий завод в центре города, где работала в три смены тысяча человек. Частью большой стройки, преображающей город, стало и возведение жилья — очень важное дело для тех, кто приехал сюда работать.

Синельниково в те годы — город с одноэтажной застройкой. Но в десяти–пятнадцати минутах ходьбы от действующего завода располагалось несколько двухэтажных блочных восьмиквартирных домов. В одном из них я получил трёхкомнатную квартиру. Чуть позже Министерство автомобильной промышленности СССР разрешило построить несколько коттеджей, что немало способствовало привлечению и закреплению кадров для нового завода.

Пока всё вокруг строилось и обновлялось, в нашей семье тоже происходили важные перемены. Весной 1973 года родился наш сын Володя. Он появился на свет в Днепропетровске, в роддоме больницы им. Мечникова, где заместителем главного врача был мой хороший друг, упоминаемый ранее Константин Петрович Уткин. За несколько дней до родов я отвез жену к тёще. А когда мне позвонили — МАЛЬЧИК! — я помчался в роддом, и мы с Костей начали праздновать прямо под его окнами.

Константин Петрович Уткин с женой Азой. В роддоме больницы, где он был заместителем главного врача, родились оба моих сына

Это было счастье — два сына!!!

Роды прошли без осложнений, поэтому много времени на восстановление Алле не потребовалось, и через несколько дней мы её забрали домой. Мы — это тёща, Костя Уткин, Миша Стольберг, Лёня Мейксон, в общем, народу собралось прилично.

В конце 1973 года мы переселились в одну из квартир коттеджа на четыре семьи. Все квартиры были двухуровневыми. На первом этаже — двенадцатиметровая кухня и тридцатиметровая гостиная. На втором — просторная спальня и детская. Кроме того, в техническом подвале был смонтирован АГВ (газовый водонагревательный аппарат) для индивидуального отопления. К коттеджу примыкал небольшой участок земли — полторы сотки на каждую квартиру. Когда мы обосновались в новом жилье, Алле стала помогать по хозяйству пожилая женщина, аккуратная, чистенькая и замечательно трудолюбивая. Звали мы её баба Женя. Она по-настоящему привязалась к Вовчику, называла его «мясной кот». Мы все были ею очень довольны.

Маленький Володя Грибов и его няня, баба Женя. Синельниково, 1974 г.

Крепкий семейный тыл, хорошие бытовые и материальные условия гораздо лучше, чем в Днепропетровске — всё это позволяло мне работать с полной отдачей. Я как главный инженер должен был обеспечивать инженерную часть действующего производства, а также проектирование объектов строящегося завода — как основного производства, так и инфраструктуры (электро- и газоснабжение, водопровод, канализация, очистные сооружения, строительство подъездных дорог, путепровода к заводу). Кроме того, отвечал за комплектование строительства оборудованием и материалами. Это была прекрасная школа, освоение новых профессиональных компетенций.

Владимир Иванович Гладкий достаточно быстро, в течение года, наладил работу на действующем производстве. Со мной он вёл себя предельно корректно, не вмешивался в вопросы моей ответственности, что меня полностью устраивало. По мере стабилизации производства на действующем заводе я всё больше времени и сил отдавал стройке. Отвечал за налаживание корпоративных договорных отношений с множеством проектно-изыскательских организаций как республиканского, так и союзного значения. От этого зависело обеспечение строительства проектно-сметной документацией. Больших усилий стоило наладить поставку комплектующих.

Работать приходилось очень много. Когда я вступил в должность, самым узким местом было отставание в разработке документации на строительство: технический проект ещё не разработан, а без его согласования с многочисленными организациями нельзя приступить к строительству. Работали под присмотром партийных органов от райкома до ЦК Коммунистической партии Украины, которые жёстко контролировали сроки строительства. Не говорю уже о контроле Минавтопрома — завод входил в систему автомобильной промышленности.

В этой ситуации пришлось оформлять разрешение на льготное финансирование подготовки рабочих чертежей и смет до утверждения технического проекта. На это ушло несколько месяцев.

В те времена в ходе высоких совещаний отставание от графиков — а отставали всегда — строители объясняли отсутствием необходимой проектной документации или оборудования. А это как раз входило в обязанности предприятия-заказчика, то есть его главного инженера. И мне, конечно, доставалось по полной программе и в партийных инстанциях, и в главке министерства. Льготное финансирование несколько стабилизировало обстановку, но передышки всё равно не давало. Требовалось в строго определённые сроки завершить разработку и утверждение технического проекта завода. Генеральным проектировщиком нашего завода был московский «Гипроавтопром». Он проектировал крупнейшие автомобильные заводы — ЗиЛ, КамАЗ и другие. Синельниковский рессорный для института не числился среди приоритетов. Когда я первый раз приехал в «Гипроавтопром» к ведущему завод ГИПу (главный инженер проекта), он мне сказал: «Если я сорву сроки по Синельниковскому заводу, меня поругают или вынесут выговор, а если это случится по КрАЗу, меня кастрируют!»

Надо было как-то менять отношение к заводу. Пошёл к начальнику главка И.В. Орлову, уже вместе с ним — к заместителю министра по капитальному строительству Н.М. Потапову. Поехал в Киев в ЦК КП Украины к заместителю заведующего отделом Я.К. Ушкевичу. Начались совещания, коллегии. Потихоньку дела улучшались. Такова тогда была система управления, «командная», она же «командно-административная».

Командная система управления капитальным строительством была безусловно порочной, неэффективной. Недостатка в финансировании не было ни у кого, всё решали возможности строительных организаций. Есть термин «подряд». Для каждой стройки существовали план финансирования и план подрядных работ, причём именно второй представлял собой главную заботу «заказчика» строительства. Жизненно необходимо было «выбить» как можно больший лимит подрядных работ. Этим и занимались сотни тысяч людей с высшим образованием, тратя свои силы и знания на совершенно неэффективную работу. Я был одним из тех тысяч «капитальщиков», кто варился в этой системе, достигал успехов и проваливался, но работал добросовестно и с желанием.

Между тем на действующем производстве рессор дела шли неплохо, план выполняли. Но и там случались ЧП. Однажды ночью меня разбудил звонок по телефону — загорелось окрасочное отделение сборочного цеха. Помчался на завод. Огонь потушили только под утро, к счастью, пострадавших не было. Отделался выговором за недостатки противопожарной безопасности.

Однажды из министерства пришла телеграмма, которой меня вызывали в Москву с перспективой командировки во Францию для изучения технологии рессорного производства. Но прежде предстояло пройти комиссию при Днепропетровском обкоме партии и получить разрешение на «загранку». Комиссия была особо строгой, так как предстояла поездка в капстрану — в случае с социалистической страной всё было бы проще.

На комиссии мне задавали вопросы «на политическую зрелость», а потом была небольшая лекция о правилах поведения советского человека за рубежом. Комиссию я прошёл, результаты отправили в Москву, в «компетентные органы». В конце концов, получив в министерстве задания на командировку, мы благополучно вылетели в Париж. Мы — это я, специалист из института «ВНИИМЕТМАШ» и переводчица с французского.

Во Франции мы провели семь дней, побывали на рессорных заводах в пригороде Парижа и в Лионе. Из впечатлений запомнилась слабая механизация ручного труда, хотя на отдельных операциях были интересные решения. Бросалось в глаза, что на всех физически тяжёлых работах трудились выходцы из колониального Алжира.

Во время пребывания в Париже произошёл забавный случай. Мы прилетели в аэропорт Орли в субботу, во второй половине дня. Устроились в гостинице, поужинали продуктами, вывезенными из Москвы, и легли спать. Утром после завтрака отправились смотреть Париж. Дело было в июне, стояла сильная жара. Хотелось пить, денег практически не было, какие-то «копейки». Банки, где мы могли получить свои командировочные, в воскресенье не работали. Увидели кафе, зашли, посмотрели меню — нам хватало на две бутылки лимонада. Сделали заказ и сели на улице под тентом.

Лимонад был отличный, охлажденный, в меру сладкий. Попросили счёт за это удовольствие и увидели, что нам не хватает денег, чтобы расплатиться — совсем немного, но не хватает. Оказывается, если сидишь на улице, лимонад обходится дороже. Сразу вспомнились страшилки партийной комиссии о возможности провокаций и инцидентов с полицией… Переводчица объяснила хозяину кафе наш «промах» и пообещала, что в понедельник мы расплатимся. Хозяин, конечно же, не стал вызывать никакой полиции, сказал, что нет проблем. И мы с облегчением ушли.

Утром в понедельник, получив в банке свои франки, нашли вчерашнее кафе, чтобы вернуть долг. Хозяин кафе сделал круглые глаза, растерянно взял мелочь и сказал: «Какие-то странные эти русские туристы». Я увёз из Франции приятные впечатления. Купил всем своим сувениры и был счастлив, глядя на то, как жена и ребята радовались подаркам.

Но, как водится, на смену радости пришли в свой черёд совсем иные чувства. В конце года, поздней осенью, произошла трагедия — в автомобильной катастрофе погиб Владимир Иванович Гладкий.

Это случилось в воскресенье. У него дома были гости, ужинали, выпивали. Владимир Иванович решил на своей машине отвезти гостей к поезду. На неосвещённой дороге был один крутой поворот, и Гладкий его прозевал. Поздно вывернул руль и въехал в единственное стоящее за кюветом дерево. Погиб на месте, на его пассажирах не было ни царапины. Хоронили директора всем заводом. Много людей приехало из Днепропетровска. Невозможно было поверить в случившееся. Ему ещё не исполнилось сорока.

Для меня наступило тяжёлое время. Надо было исполнять обязанности директора и всерьёз думать о будущем. Надолго задерживаться в Синельникове я уже тогда не хотел. Работа на действующем и одновременно строящемся заводе была прекрасной школой инженера и руководителя, дала мне опыт, который, я понимал, может мне помочь в движении вперёд. И он действительно пригодился.

Когда со мной в главке и обкоме партии завели разговор о директорстве, я согласился исполнять руководящие обязанности только на время, которое понадобиться для подбора кандидатуры на вакантную должность. Совмещал обязанности директора и главного инженера завода несколько месяцев. Новым руководителем завода стал Евгений Михайлович Зема. Про себя я называл его «куркуль» — как хозяйственника и прагматика в хорошем смысле слова.

Человек он был неконфликтный, и мы сработались. Примерно полгода он входил в курс дела, производство и особенно масштабы строительства были для него делом новым. В вопросы, относящиеся к компетенции главного инженера, Евгений Михайлович вмешивался настолько, насколько это было необходимо для вхождения в работу директора. Он поселился в одной из квартир нашего коттеджа, так что мы жили соседями. Первое время по производственным вопросам как заводчане, так и представители сторонних организаций обращались в основном ко мне. По мере того как директор входил в курс дела, это стало его нервировать. Он начал «ревновать» к сложившейся практике, что оказалось мне на пользу. Когда встал вопрос о моём новом назначении, Зема охотно «отпустил» меня.

Вот предыстория этого назначения. В 1973 году руководство страны решило создать Министерство машиностроения для животноводства и кормопроизводства на базе главка Минсельхозмаша СССР. Это было время экспериментов с преобразованием отраслевой системы, шёл поиск новых оптимальных форм управления промышленностью. Свежеиспечённое министерство должно было способствовать решению задачи, которую столько раз провозглашали руководящие партийные документы: «завершение в основном комплексной механизации сельскохозяйственного производства».

Министром назначили Константина Никитовича Беляка, а первым замом министра Юрия Николаевича Писарева, отозвав его с должности директора одесского завода «Почвомаш». Беляк поручил заму возглавить службу капитального строительства, Писарев стал комплектовать её кадрами. На должность главного инженера и первого заместителя начальника главного управления капитального строительства он подыскивал специалиста с образованием инженера-технолога и опытом работы в капитальном строительстве. Мою кандидатуру ему предложил Ярослав Константинович Ушкевич, заместитель заведующего отделом ЦК Компартии Украины.

Меня вызвали на собеседование — надо подчеркнуть, в министерство, к которому рессорный завод не относился. Я отправился в столицу, не согласовывая поездку с руководством моего главка. «Минживмаш» ещё не имел своего здания, управления и отделы были разбросаны по Москве. Управление делами располагалось в одной из высоток-«книжек» на Калининском проспекте.

Разговор с Писаревым был довольно обстоятельный и конкретный. Он произвёл на меня впечатление уверенного в себе человека, жёсткого, не любящего общих рассуждений. Разговор с министром, Константином Николаевичем Беляком, проходил совсем в другом ключе. Его интересовало, как я излагаю мысли, грамотно ли говорю, как себя веду. В конце беседы он одобрил мой переход в его министерство. Я уехал домой с напутствием готовиться к переезду и ждать вызова.

Прошла неделя, месяц, два месяца — телеграммы не было, я решил: что-то не срослось. Вызов пришёл в первой декаде августа 1975 года, и уже в Москве я узнал, чем была вызвана пауза в оформлении. Моя должность была номенклатурой отдела машиностроения ЦК КПСС, и, согласно действующему порядку, Минживмаш должен был получить согласие на мой переход в Министерстве автомобильной промышленности, по принадлежности рессорного завода. А оно отказалось меня отпускать, причём сначала в качестве аргумента выдвигали моё несоответствие предлагаемой должности, а потом — дефицит руководящих кадров в самом Минавтопроме. Спор решили в отделе машиностроения ЦК КПСС — там заняли сторону вновь формируемого Минживмаша, и меня вызвали на работу.

В Москву я поехал через Киев. Зашёл в ЦК Компартии Украины, поблагодарил Якова Константиновича Ушкевича и других товарищей за оказанное мне доверие. Этот дипломатический акт был встречен хорошо, сблизил меня с Ушкевичем. Когда он впоследствии приезжал в Москву в командировку, то звонил мне, и мы встречались как старинные добрые знакомые.

Итак, украинский период моей жизни остался в прошлом. На Украине я прожил двадцать лет: пять лет — учёба в Запорожье, десять — работа на Днепропетровском комбайновом заводе и ещё пять — на Синельниковском рессорном заводе. Эти годы дали мне очень много — образование, бесценный трудовой опыт от инженера-технолога до главного инженера завода. Там я встретил будущую жену и создал семью, там родились мои сыновья. На Украине — могилы дорогих мне людей: Александра Михайловича Геселева, тёщи Лидии Семёновны, моих друзей Лёни Мейксона, Коли Клочко, Вани Русанова…

За все эти долгие двадцать лет я никогда не задумывался о национальности тех людей, с которыми общался. Языком нашего общения был русский, в сельской местности, в том числе в Синельникове говорили на смеси русского и мовы. Языковых проблем не было, наоборот, мне нравилась бытовая мова — певучая, мелодичная. Я в Москве уже больше сорока лет, но до сих пор этот южноукраинский говорок со мной. В те годы я никогда не слышал на бытовом или официальном уровне претензий относительно качества жизни людей, развития производственного потенциала Украины. Уже работая в министерстве, видел, какое внимание проявлялось к предприятиям Украины со стороны союзного центра, какие средства выделялись на развитие их производственных мощностей и инфраструктуры. Сам способствовал этому в силу характера моей работы.

Правда, однажды, когда в составе группы Минавтосельхозмаша я был в США, как-то за ужином в гостинице директор Тернопольского комбайнового завода заявил: Украина кормит Россию, и, если бы она была самостоятельным государством, украинцы жили бы гораздо лучше. Никто тогда не обратил особого внимания на слова тернопольского коллеги — ну сказал и сказал. Но теперь, вспоминая, хорошо понимаю: что-то сидело в умах части украинского общества, сидело глубоко. Это как заноза, которую вытащили, но кончик остался. Не болело, не беспокоило, но как только создались — или кто-то искусственно создал — благоприятные условия, началось воспаление с очень тяжёлыми последствиями.

 

 

  1. Министерский чиновник

 

Для меня началась жизнь чиновника. Должен отметить, слово «чиновник» не звучало тогда нелестным «именем нарицательным», как в наши дни. Работа в министерстве, да ещё на высокой должности, была очень престижной. Мои домашние, друзья и просто знакомые гордились этим назначением, а некоторые даже завидовали.

Я приступил к работе в новом министерстве в августе 1975 года. Здесь всё отличалось от того, к чему я привык на заводе. Шли аппаратные игры и формировались группы влияния, которые если не враждовали, то, по меньшей мере, противоборствовали друг другу. Моим непосредственным начальником был Лев Иванович Павлов, «человек министра». Куда бы ни ехал в командировку Константин Николаевич Беляк, его сопровождала группа доверенных лиц, в число которых входил и мой начальник. Меня «зачислили» человеком Юрия Николаевича Писарева. У него было такое правило: перед служебной поездкой на стройку он за два-три дня до своего приезда отправлял туда несколько своих представителей, которые готовили совещание с участием ответственных партийных работников региона и руководителей проектных, строительных, монтажных и прочих заинтересованных организаций. Мы формировали список нерешённых вопросов и готовили проект протокола — итогового документа совещания. Потом выполнение утверждённого протокола контролировалось аппаратом министерства. Работать с Писаревым было очень тяжело — стиль его общения с подчинёнными граничил с унижением человеческого достоинства, что для меня было абсолютно неприемлемо. Иногда хотелось бросить всё и уехать.

Первое время жил я в гостинице «Северная», между метро Белорусская и Новослободская, недалеко от работы. Квартиру мне дали в декабре 1975 года, и я сразу же привёз в Москву семью. Новый 1976 год мы встречали все вместе. Сразу стало легче, вечером, придя с работы можно было отдохнуть душой и снять стресс.

Думаю, в конце концов Писарев понял, что настраивать против себя аппарат сотрудников, делающих с ним общее дело, — себе дороже. Похоже, он определил для себя «красную линию», которую нельзя переходить в общении с коллегами. Обстановка стало спокойнее, но не настолько, чтобы назвать её нормальной.

И тут нам повезло — на должность ещё одного заместителя министра пришёл Николай Григорьевич Егорычев. Министр, распределяя обязанности, забрал вопрос капитального строительства у Писарева и передал их новому заместителю.

За Николаем Григорьевичем стоял огромный опыт жизни и партийной работы. Он родился в 1920 году. Фронтовик, был несколько раз ранен. Закончил МВТУ им. Баумана с отличием, работал секретарем парткома института, потом первым секретарём Бауманского райкома КПСС и, наконец, с 1962 по 1967 годы — секретарём Московского горкома партии, был членом бюро ЦК КПСС. На одном из пленумов ЦК Егорычев выступил с критикой состояния воздушной обороны Москвы. Это не понравилось Леониду Ильичу Брежневу. В 1969 году Николай Григорьевич был освобожден от занимаемой должности, какое-то время был заместителем министра тракторного и сельскохозяйственного машиностроения, а затем в 1970 году отправился в качестве посла СССР в Данию, где проработал четырнадцать лет. Вернувшись в Москву, Егорычев получил предложение от Константина Николаевича Беляка вступить в должность заместителя министра.

У меня, да и у моих коллег по главку, началась новая жизнь. Николай Григорьевич был требовательным руководителем, но при этом сумел создать в подчинённых ему подразделениях атмосферу, в которой люди работали с удовольствием и с максимальной отдачей.

Писарев первое время по инерции пытался вмешиваться в дела коллеги, но тот быстро и жёстко пресёк эти попытки. Все мы знали только одного руководителя — Егорычева, а указания Писарева с удовольствием игнорировали.

Мне часто приходилось ездить с Николаем Григорьевичем в служебные командировки и быть свидетелем того, каким уважением он пользовался среди партийных и государственных работников союзных республик. Годы, проведённые за пределами Союза, не умалили этого авторитета. Егорычева принимали на очень высоком уровне на Украине, в Белоруссии, Казахстане и других республиках. После рабочего дня гостеприимные хозяева всегда устраивали званый ужин. Писарев в подобных случаях очень часто один представлял специалистов министерства. Николай Григорьевич вёл себя совершенно иначе, все сопровождавшие его обязательно приглашались за стол и участвовали в разговоре — как правило, на производственные темы.

25 апреля 1986 года мы с Егорычевым выехали поездом в Киев, чтобы разобраться с отставанием в реконструкции завода в городе Белая Церковь. Поезд прибыл в Киев в девять утра 26 апреля. У вагона нас встретил работник ЦК Компартии Украины и сообщил, что в Припяти произошла авария на Чернобыльской АЭС. Николай Григорьевич сразу напрягся. Поехали к руководству отдела машиностроения ЦК Украины, тревога ясно чувствовалась и там. Мы отправились по своим делам в Белую Церковь, оттуда вечером следующего дня вернулись в Киев, в Москву выехали поездом 28 апреля. В поезде только и говорили о возможных масштабах и последствиях аварии. Но никто из нас, да и провожавших нас в Киеве, до конца не понимал трагизма случившегося.

Как-то во время одной из поездок Егорычев рассказал мне историю надписи на памятнике Неизвестному солдату у Кремлёвской стены. Общепризнано, что идея создания памятника принадлежала ему, тогда первому секретарю МГК КПСС. А вот авторство надписи приписывал себе единолично Сергей Михалков, были и версии, согласно которым создавал знаменитую эпитафию целый коллектив авторов — кроме Михалкова, ещё Константин Симонов, Сергей Наровчатов и Сергей Смирнов. Николай Григорьевич рассказал мне, как было на самом деле. Последний вариант текста обсуждали три человека в номере гостиницы «Москва» — он, Михалков и Наровчатов. Строка звучала так: «Имя его неизвестно, подвиг его бессмертен». С этой версией согласились и разъехались по домам. Дома, наедине с собой, Николай Григорьевич долго вглядывался в текст. Представлял, как к могиле будут подходить люди, среди них и те, кто в войну потерял близких и не знает, где они нашли покой… Что они будут мысленно произносить? Наверное, не говорить о Неизвестном солдате в третьем лице, а обращаться к нему. Егорычев сразу же позвонил Михалкову и предложил превратить надпись в обращение: заменить «его» на «твоё». Сергей Владимирович с его поэтическим чутьём сразу понял: это то, что надо. Именно так удалось найти те пропорции сердечности и пафоса, которые и сегодня вызывают сильные, искренние чувства.

Эту историю знали в Москве. На похоронах Егорычева 17 февраля 2005 года заместитель мэра Москвы Людмила Ивановна Швецова в своей траурной речи назвала Николая Григорьевича автором надписи на Могиле Неизвестного Солдата.

В 1986 году я стал начальником главка капитального строительства, членом коллегии министерства. Это была «генеральская» должность, на неё меня назначили распоряжением Председателя Совета министров СССР. Она давала определённые «номенклатурные» привилегии. Расскажу о них, чтобы показать, с чем боролся Борис Ельцин, когда объявил привилегии главным злом системы и на этом заработал свой непродолжительный авторитет в народе.

Главная привилегия — медицинское обслуживание для меня, жены и детей. В поликлинике не было очередей, там консультировали лучшие специалисты Москвы. Это оказалось жизненно важным, когда серьёзно заболел Вовчик — у него случилось осложнение на сердце после простуды. Врачи буквально выходили его, сначала в стационаре, потом на домашнем лечении, в детских санаториях, куда они с Серёжкой ездили во время каникул несколько лет подряд.

Ещё одна привилегия называлась в народе «авоська». Каждый месяц я покупал книжечку размером чуть больше спичечного коробка, с числом листочков-талонов по числу дней месяца. Я платил за неё приблизительно треть своего месячного оклада. Были специальные столовые, в которых можно было пообедать и поужинать за талон из книжечки. Как правило, в столовые ходило начальство рангом от министра и выше, остальные, в том числе и я, предпочитали приобретать продукты в находившихся при столовых магазинах. Продукты были очень высокого качества и в широком ассортименте — деликатесы, которых в обычных магазинах не водилось. Нашей семье из четырёх человек на месяц книжечки хватало с лихвой.

И последняя прерогатива — так называемая «книжная экспедиция». Выдавался каталог книг и подписных изданий. Ты отмечал, что хотел бы приобрести, оплачивал заказ — и через неделю, максимум десять дней забирал заветную стопку.

Я не считаю, что подобного рода привилегии нужны. По-моему, должно быть так: заработал — купи хорошие продукты, книги, медицинские услуги, независимо от того, входишь ли ты во властные структуры. Но недопустимо использовать недовольство народа в качестве снарядов для борьбы за власть и расстрела собственного государства.

Я так или иначе касаюсь здесь событий и тенденций, которые обозначили существенные перемены в жизни страны. В 1985 году Генеральным секретарём ЦК КПСС стал Михаил Сергеевич Горбачёв, и подспудно назревавшие процессы стали явными.

Существуют две диаметрально противоположные оценки деятельности этого человека. Сегодняшние либерал-демократы на него молятся, «державники» ругают последними словами. У меня сложилось собственное мнение на основании того, чему я был свидетелем, работая на номенклатурной должности в союзном министерстве.

Думаю, Горбачёв, провозглашая «ускорение» и «перестройку», не имел понятия о том, к чему он хочет привести страну, какое общество построить. Кстати, эта спонтанность проявлялась и в его манере говорить. Будучи человеком многословным, в запале он, начиная фразу, не думал об её окончании. Сначала никто не обращал внимания на эти нюансы, народ был в восторге от гладкой, «без бумажки» речи нового руководителя после косноязычного Брежнева. Но, когда речь идёт о конкретных делах и интересах, волей-неволей начинаешь оценивать сказанное начальством по существу. Однажды на Пленуме ЦК Горбачёв, говоря о недостатках в промышленности, подытожил: «Нам с такими не по пути». Это относилось к моему министру Константину Никитовичу Беляку. В министерстве поняли, что надо ждать нового руководителя. Так и случилось. Беляка уволили, вместо него пришёл Леонид Иванович Хитрун, заместитель заведующего Сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС, председатель Государственного комитета СССР по производственно-техническому обеспечению сельского хозяйства, энергичный опытный хозяйственник. Но от его личных качеств уже мало что зависело. Он занял должность в 1986-м, а уже на следующий год наше министерство было объединено с Минсельхозмашем. Хитрун стал первым секретарем Рязанского обкома КПСС. Ясно обозначился процесс развала отраслевых министерств как оплота командной системы управления народным хозяйством. Происходило это путём их слияния и укрупнения. Минсельхозмаш объединили с Минавтопромом, а потом и этот гибрид упразднили, создали Министерство промышленности и торговли СССР. Командную систему разбирали начиная с фундамента, и всё рухнуло. Многочисленный аппарат отраслевых министерств, укомплектованный в основном опытными кадрами, стал разбегаться. Никто не понимал, что происходит, во имя чего всё это делается и почему в такие нереально короткие сроки.

Николай Григорьевич Егорычев в ходе этих пертурбаций стал руководителем Торгово-промышленной палаты СССР. А я во всех укрупнённых министерствах работал в должности заместителя начальника управления капитального строительства.

Министерство промышленности и торговли просуществовало с апреля по сентябрь 1998 года. Из времён работы в этой монструозной структуре у меня сохранилось одно знаменательное воспоминание. Каждая «подведомственная» отрасль периодически готовила и презентовала в Минпроме планы развития, отчёты о достижениях, в общем, всё, что её руководство хотело продемонстрировать коллегам из других отраслей и прочим заинтересованным лицам. Такое мероприятие провела и космическая отрасль. Состоялось оно в Калуге. Мой тогдашний начальник В.Е. Марков попросил меня поехать туда вместо него. Мне посчастливилось увидеть и услышать много интересного, познакомиться с уникальной информацией. Побывал в музее Константина Эдуардовича Циолковского, прикоснулся к масштабу его личности. Работали два дня, завершилось мероприятие торжественным ужином. За столом, который соседствовал с моим, я увидел Леонида Даниловича Кучму — он тогда работал директором знаменитого «Южмаша» в Днепропетровске. Когда ему предоставили слово для тоста, Кучма произнёс буквально следующее: «Как бы кто-то не хотел нас разъединить, мы всё равно будем вместе». Сказал убедительно, во всяком случае, я ему поверил. Да что я — судя по всему, поверили опытные партийные деятели и дипломаты. Вскоре Кучма стал президентом Украины и написал книгу «Украина — не Россия». Начались гонения на русский язык, насильственная украинизация…

Да, подходила к завершению история Советского Союза, и народ великой страны переживал тяжёлые времена. В союзных республиках жило очень много людей некоренной национальности. Зачастую их численность превышала численность коренных народов, например, в республиках Прибалтики. Развал СССР в одночасье превратил этих людей в «неграждан» со всеми вытекающими последствиями. В новых независимых государствах их увольняли с работы, создавали невыносимую атмосферу для жизни. Националистическая бацилла перекочевала и в автономные республики, входившие в Российскую Федерацию: Чеченская АССР, Осетия, моя родная Кабардино-Балкария…

Начался массовый отток русскоязычного населения с насиженных мест. Беда затронула сотни тысяч, если не миллионы людей. Об этом я знаю не понаслышке. У меня был хороший товарищ Дима Витвицкий. Познакомил нас Борис Мельник в 1980 году, во время моего отпуска в Нальчике. Дима и Борис работали вместе в местном проектном бюро. Через несколько лет Витвицкого пригласили на должность инструктора Кабардино-Балкарского обкома КПСС. Я практически каждый год приезжал в отпуск к маме, мы обязательно встречались семьями, ездили в горы, устраивали вечеринки. В один из таких приездов Дима пожаловался мне, что у него не складываются отношения на работе, и попросил помочь ему переехать с семьей из Нальчика в другой регион. Вскоре у меня появилась такая возможность. В министерстве решили создать в Кишинёве филиал киевского проектного института «Гипросельмаш». Мне поручили подобрать кандидатуры руководящего состава филиала. Диму я предложил на должность заместителя директора по общим вопросам. Витвицкие переехали в Кишинёв и прожили там около десяти лет. Получили квартиру, обзавелись дачей, купили машину. Всё было хорошо.

Вскоре после того, как Молдавия стала независимым государством, украинцу Диме и русскому директору филиала предложили уйти с занимаемых должностей. Их места заняли молдаване. Витвицкий долго не мог найти другую работу. И на бытовом уровне говорящим по-русски устраивали тотальную обструкцию. Семья решила перебраться в Подмосковье. Продали за бесценок квартиру, дачу, машину. На вырученные деньги купили в Мытищах квартиру в строящемся доме на стадии фундамента. До сдачи дома в эксплуатацию скитались по съёмным жилищам. Дима устроился на работу заместителем директора завода в Москве. Всё вроде бы устроилось, но мытарства сказались на здоровье. Начало барахлить сердце. Умер Дима по пути на работу на станции «Мытищи», на лестничном переходе над железнодорожными путями. Ему было шестьдесят лет или даже меньше. Это лишь одна история, а сколько ещё судеб искалечило историческое крушение! Об этом нельзя забывать.

СССР распался при полном попустительстве организации под названием КПСС. Это была мощная структура, формировавшая жизнь громадного государства, влиявшая на все сферы его деятельности, начиная от частной жизни советского человека, его морального облика и кончая геополитическими интересами содружества стран Варшавского договора. Как могло случиться, что такая партия не предотвратила катастрофу?

Я был членом партии. В двадцать семь лет по возрасту вышел из комсомола. Через какое-то время меня пригласил к себе начальник отдела кадров Днепропетровского комбайнового завода. В беседе подчеркнул, что я перспективный работник на «хорошем счету», и предложил мне подать заявление на вступление в КПСС. Добавил, что два члена партии готовы дать мне свои рекомендации, и назвал их фамилии. Я хорошо знал этих людей. Взял время на размышление. Большинство людей, с которыми я общался и дружил, были членами партии. Не скажу, что на моё решение не повлияли мысли о карьерных перспективах, но они не были главной его причиной. Я дал своё согласие и стал кандидатом в члены КПСС, а через год — членом партии. В девяностые, когда бывшие коммунисты дружно выбрасывали свои партбилеты и даже сжигали их в прямом телеэфире, я этого не сделал. Партбилет до сих пор хранится у меня. Я не жалею, что был членом КПСС, но, оглядываясь назад, понимаю: партийные структуры разрушались формализмом и фальшью. Может быть, поэтому с партией случилось то, что случилось. Такая КПСС Советский Союз от распада спасти не могла.

Бурные идеологические дискуссии, за которыми скрывалась игра политических и экономических интересов, раскололи общество. Ссорились друзья, распадались семьи, компании единомышленников, при этом рядовые приверженцы разных лагерей далеко не всегда понимали подоплёку тех или иных идеологем. Много лет наша семья дружила со Щербаковыми, Соколовыми, Красиловскими. Мы отмечали вместе праздники, дни рождения, очень весело проводили время. Когда Ельцин развернул свой популизм, борьбу с привилегиями, поехал на работу городским троллейбусом, Галя Соколова превратилась в его фанатку. Она ходила на митинги с участием кумира, писала прокламации и письма в его поддержку. Встречи нашей компании превратились в политические баталии и стали малоинтересными. Мы собирались всё реже и реже. Позже я узнал, что Соколовы разочаровались в Ельцине и признали своё поведение ошибочным.

Между тем жизнь неуклонно ухудшалась. Была чудовищная инфляция. Деньги обесценивались, преобладал бартер. Натуральный обмен товарами между предприятиями становился нормой. Заработную плату их работникам выплачивали продукцией, которые эти предприятия выпускали, люди сами должны были придумать, что с этой «зарплатой» делать. Кто пытался продать, кто — обменять на что-то более-менее нужное. Нам в министерстве иногда выдавали — за деньги — так называемые пайки, в которые входили крупы, консервы и обязательно бутылка водки. Водка стала «твёрдой валютой». Сотрудница одного отдела в нашем управлении собрала более ста бутылок и очень гордилась этим.

Народ выживал, каждый придумывал для этого свой способ. Появились «мусорщики», которые искали на помойках что-нибудь полезное, например, пустые бутылки, чтобы потом сдать. Очень многие, прежде всего пожилые женщины, продавали вещи, в основном одежду б/у. Такие продавцы стояли вдоль домов на пути к станциям метро.

Процветала уличная преступность. Молодые ребята — не все, конечно — из секций борьбы, самбо, тяжёлой атлетики находили себя в разбое, грабеже и рэкете. Как грибы, росли организованные преступные группировки, этакие землячества, обозначавшиеся по названиям городов и районов. Они бились за зоны влияния, изничтожали друг друга. Эта категория людей пренебрегала нравственными устоями и даже специальными воровскими «понятиями». Для них обмануть пенсионера, забрать последние деньги, ограбить квартиру, убить человека было обыденным делом.

Эта нравственная болезнь поражает людей до сих пор. Как назвать тех, кто производит и завозит в аптеки подделки вместо лекарств? А врачи, которые за вознаграждение лоббируют фармацевтические фирмы, толкая пациентов на необоснованные расходы? А подделки продуктов питания, питьевой воды и далее по списку?

В связи с этими грустными размышлениями приходит ко мне яркое воспоминание. В 1991 году я работал на площади Воровского, что недалеко от Кузнецкого моста. Мой путь домой с работы пролегал мимо магазина «Детский мир», мимо площади Дзержинского на улицу 25 лет Октября (ныне Никольская, знаменитая после чемпионата мира по футболу). Вечером 22 августа 1991 года я оказался свидетелем сноса памятника Дзержинскому. Толпа людей заполнила всю площадь. На клумбе стоял автомобильный кран, трос от которого закрепили за шею и ноги статуи. Поистине, только устранив памятник Дзержинскому и то, что «Железный Феликс» символизировал в традиционном советском восприятии, можно было безнаказанно проводить реформы типа залоговых аукционов, тем самым позволив узкому кругу людей присвоить себе то, что было создано всем народом за многие годы труда. Эта безнаказанность продолжается до сих пор.

Трансформацию сознания человека далеко не в лучшую сторону считаю самыми тяжким последствием становления капитализма в нашей стране. Гораздо более тяжёлым, чем развал экономики и многие другие просчёты в хозяйственной деятельности. Утешением служит лишь то, что этим недугом поражено не всё общество. Для большинства людей, особенно вне столицы и других мегаполисов, поговорка «Не хлебом одним жив человек» сохраняет значение жизненного принципа. Для большинства есть нечто, чтó нельзя купить и продать. И всё-таки, думаю, потребуется много времени, чтобы воссоздать то, что в одночасье было разрушено в девяностые. Если это вообще возможно.

Вернусь к тем «обстоятельствам времени», которые непосредственно затронули меня. Годы «перестройки» Горбачёва и «лихие девяностые» Ельцина разрушили машиностроение страны, систему управления предприятиями и организациями отрасли, не предложив достойной, «работающей» альтернативы. Одну систему сломали, другую не создали. Был выдвинут «демократический» лозунг — перейти к выборности первых лиц на заводах, избавиться от «красных директоров». К руководству предприятиями и организациями пришли случайные люди, популисты, зачастую не понимающие производства, без всякого представления о том, как выполнить свои обещания. По долгу службы я участвовал в собрании коллектива Харьковского проектного института «Гипротракторосельхозмаш», на котором избирали директора. В институте работали более тысячи квалифицированных проектировщиков. По его проектам развивались ведущие тракторные заводы страны — Харьковский, Волгоградский, Онежский и другие заводы. Директором такой непростой организации был избран начальник отдела нестандартизированного оборудования со штатом в двадцать человек. Он предложил повышение зарплаты в два с половиной раза, увеличение продолжительности отпусков и другие социальные льготы. За этими обещаниями абсолютно ничего не стояло, они не были подкреплены никакими экономическими расчётами и обоснованиями. Но именно за этого человека проголосовало большинство — в основном молодые инженеры и технические работники. Министерство вынуждено было утвердить в должности директора популиста и демагога. Через год, даже меньше, его освободили от должности, но ущерб делу он успел нанести немалый.

В те годы машиностроительная отрасль работала практически без управления. Какие-то заводы с трудом выживали, а многие теряли рынки сбыта и останавливались. Люди теряли работу. Наша семья тоже почувствовала горбачевское «ускорение». Платить в министерствах стали так мало, что не хватало денег от зарплаты до зарплаты. Я начал заниматься извозом. На работу ездил на своих «Жигулях» и по дороге подвозил попутчиков. Вечером после работы сажал клиентов, независимо от того, по пути ли мне с ними. Отправлялся на заработки в субботу, а иногда и в воскресенье, чтобы принести домой «живые» деньги.

Стало легче, когда меня в 1994 году пригласили на работу в только что созданный Комитет Российской Федерации по машиностроению (Роскоммаш). Председателем комитета назначили Анатолия Петровича Огурцова, бывшего директора Ленинградского металлического завода. Мне он чем-то напоминал Николая Григорьевича Егорычева. Деликатный, выдержанный, благожелательный, сумел создать очень хорошую рабочую обстановку в комитете. Уже много лет нет «Роскоммаша», но почти ежегодно в день машиностроителя по инициативе Анатолия Петровича коллегия комитета «заседает» в каком-нибудь ресторане Москвы. Приходят на эту встречу все с большим удовольствием.

В конце восьмидесятых — начале девяностых годов в экономике страны создалась ситуация, когда инвестиции в реконструкцию и техническое перевооружение предприятий по линии Госплана СССР стали резко снижаться, а частные инвестиции ещё не стали источником финансирования экономики. «Вакуум» инвестиций особенно сказался на машиностроении. Чтобы как-то выйти из этого тупика, на коллегии «Роскоммаша» приняли решение учредить акционерное общество под название «Машинвест». Оно должно было помогать машиностроительным предприятиям в привлечении капитальных вложений для их реконструкции и технического перевооружения. Учредителями и акционерами ЗАО «Машинвест» стали ведущие машиностроительные заводы и проектные институты: Челябинский тракторный завод, Ярославский дизельный завод, Гипротяжмаш, Гипродвигатель, ООО «Проектнефтеком», «Машмир» и другие. В процессе привлечения акционеров и формирования уставного капитала мы с председателем «Роскоммаша» Анатолием Петровичем Огурцовым встречались с Михаилом Ходорковским и Владимиром Потаниным. Их структуры, то есть банк «Менатеп» и завод «Норильский никель», вошли в число акционеров «Машинвеста» и в состав его учредителей. Мне было предложено стать генеральным директором акционерного общества, после избрания в 1995 году на собрании акционеров я приступил к работе, оставив ранее занимаемую должность начальника главного управления инвестиционных программ «Роскоммаша».

Схема привлечения инвестиций была такая: проектные институты по договорам с заводами под методическим руководством «Машинвеста» разрабатывали будущие планы реконструкции или технического перевооружения предприятий для организации производства новых машин и оборудования, производства и их поставки на экспорт. «Машинвест» представлял бизнес-план в финансовые структуры, в Госплан СССР, сопровождал их рассмотрение, обосновывал и отстаивал на всех уровнях экономическую составляющую проекта. Работа шла очень тяжело. Бюджетное финансирование Госплана СССР сокращалось обвальными темпами, а вкладывать в машиностроительные предприятия частные инвестиции желающих не было — ввиду значительного срока их окупаемости. Банки и другие финансовые структуры куда с большей охотой направляли средства в проекты с малым сроком окупаемости, а также в нефтяную и газовую отрасли, с большим успехом играли на рынке ГКО. «Машинвест» тоже зарабатывал средства для своей деятельности, играя на курсах ГКО, использовал для этого часть учредительного капитала. По нескольким проектам нам удалось привлечь инвестиции из бюджетного фонда Госплана СССР и получить свой процент от средств, но такое случалось чрезвычайно редко.

С благодарностью за совместную работу в «Машинвесте» вспоминаю Г.П. Чубарука, грамотного инженера-строителя, с которым и помимо этого проекта меня сводила судьба много раз за десятки лет, Л.Л. Донечкину, В.Н. Рыкову.

Устав ЗАО «Машинвест» позволял вести другую востребованную в то время деятельность, но я этим не воспользовался, полагая, что не могу отходить от целей и задач, ради которых создавалось акционерное общество. Справедливости ради надо признать, что и способностей таких ни у меня, ни у моей команды не было. Рыночная экономика оставалась для нас тёмным лесом, мы только начинали осваивать и понимать значение терминов, которые сейчас известны школьникам: «акционерное общество», «уставной капитал», «аукционы», «тендеры» и т.д. и т.п. Конечно, этому можно было научиться даже в зрелом возрасте, но кардинально изменить свою психологическую структуру так, как требовали новые принципы деловых и межличностных отношений, было очень трудно. У меня не получилось.

Когда рухнул рынок ГКО, финансовые возможности ЗАО «Машинвест» совсем оскудели, перспектива не просматривалась, я начал думать о трудоустройстве своих сотрудников. Помощь пришла от сына Сергея. Он тогда работал в риэлторской компании ЗАО «Арсенал Холдинг». Руководство компании решило расширить свой бизнес за счёт строительства жилья в Московской области — до этого «Арсенал Холдинг» занимался продажей жилья, построенного другими инвесторами. Для осуществления этой задумки компании нужны были специалисты в области технологии строительного производства — от выбора площади под строительства до сдачи построенного объекта в эксплуатацию. Сергей, зная мой опыт работы, порекомендовал меня на должность руководителя службы капитального строительства. Я встретился с руководством компании — Д.Л. Эткиным и М.М. Давиденко. Договорились при том условии, что со мной на новую работу придут ведущие — то есть практически все — специалисты ЗАО «Машинвест».

Начался последний этап моей производственной деятельности — организация работы «службы заказчика» по строительству жилья. Сначала эта работа разворачивалась в Московской области, а потом, после того как ЗАО «Арсенал Холдинг» частично слился с компанией Виктора Вексельберга «Ренова-девелопмент», география строительства значительно расширилась. Выросли объёмы работ — соответственно увеличились мои доходы и материальные возможности.

В 2008 году я разменял восьмой десяток. К тому же «прозвенел громкий звонок» от моего организма, который многие десятилетия не подводил меня, позволяя плодотворно работать. Своё семидесятилетие я встретил на операционном столе в госпитале, что в районе Сокольников. Операция прошла успешно, вроде бы всё обошлось. Но я не стал игнорировать полученный сигнал и в семьдесят один год вышел на пенсию. Мой производственный стаж к тому времени составлял пятьдесят три года.

После многих лет активной жизни и напряжённой работы очень трудно переносить банальное безделье. Я нашёл себе применение — взялся приводить в порядок дом, где жил с 1975 года. Собрал несколько неравнодушных соседей, и нам удалось за два года многого добиться: в доме поменяли лифты, отремонтировали вестибюль и лестничные площадки, начал работать консьерж в построенном для него помещении. Чистота и порядок в нашем доме поддерживаются до сих пор.

*****

Книга написана сотрудником Школы писательского мастерства Лихачева (Самара). Обращайтесь. Город и страна проживания значения не имеют.

book-editing@yandex.ru

89023713657,  8(846)260-95-64

Лихачев Сергей Сергеевич 

История двух породнившихся русских семей. Книга, написанная на заказ

Наёмные писатели из Школы писательского мастерства Лихачева (Россия, Самара) создали замечательную книгу о 200-летней истории двух породнившихся после Великой Отечественной войны русских семей. Книга издана (макет готов) и будет отпечатана в Самаре в марте-апреле 2019 года.

Предлагаем вашему вниманию начало книги.

*****

 

Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный

 (Евангелие от Матфея 5:48)

 

Вступительное слово

 

Для чего же рождается человек, для чего живёт, работает, рожает и воспитывает детей? Это не правило подражания природе лосося: вылупился из икры, прожил, дал потомство икрой и потом умер.

О нас мы должны оставить память потомкам своими делами и своими примерами.

И это чувство стремиться и достигать и совершенствоваться должно быть в каждом человеке. Скорее всего, оно заложено в каждом из рода Горкуновых и Гавриловых, только, конечно, в разном объёме и в разных количествах.

Путь к совершенству любого человека не имеет конца, и нет у него начала, этот путь идёт от прошлых поколений к будущим.

Стремление человека быть лучше, быть лучшим заложена Господом в его природе.

У меня сначала была моя мечта быть самым лучшим трактористом в деревне, как мой родственник дядя Коля Горкунов, потом хотел стать лучшим директором, потом освоил правило, что если что-то делаешь в бизнесе, то ставь цели сделать это лучше всех. И вот стать лучше всех, это внушила и привила мне как основное жизненное правило моя мама из рода Гавриловых. У нашей Мамы Натальи Алексеевны была мечта и страстное желание вывести нас с моим братом Сергеем в люди. И, мне кажется, её мечта сбылась.

Гавриловы самые деятельные в нашем роду люди. Они ещё в позапрошлом веке поднялись всей семьёй и через всю страну пошли в Сибирь искать лучшей доли, свободной земли, успеха и сытой жизни.

Мой дедушка Гаврилов Алексей Сафронович отказался от православной веры, поверил в коммунистическое будущее, принял Революцию в 1917 году, хотел изменить мир к лучшему, но не получилось. И всё равно он исполнил свою мечту, достроил мельницу в своей деревне, родил своего последнего сына Павла, вместо погибшего на фронте сержанта Гаврилова Павла Алексеевича. А ведь неизвестно откуда у человека силы берутся? В 1938 году сидел в Омской тюрьме, где его пытали, издевались и били, сделали инвалидом на всю жизнь, но он чудом выжил, не затаил злобу на людей, а вернулся в свою деревню, построил дом и отошёл по старости ко Господу, в которого никогда не веровал.

Мне говорили, что я даже внешне похож на своего дедушку Алексея с его неуёмным характером и желанием добиться бóльшего в  своей жизни. Никому не известно, как судьба распорядится моей жизнью, но я выбрал для себя путь и жизненное правило: лучше больше сделать, чем дольше прожить. На кого я должен быть похож, на кого мне равняться и кому подражать? А может, на дядю Якова Гаврилова, который весь израненный и контуженный пришёл с войны, где командовал ротой штрафников и которого знали — или слышали про него — на всех фронтах?

Мой дед Горкунов Максим Иосифович, чью фамилию я ношу, тоже человек с тяжёлой судьбой.

Ушёл в начале войны на фронт, попал в плен, сидел в лагере смерти Маутхаузене, бежал, ловили, снова бежал, снова ловили, прошёл все круги ада в немецком плену. Потом сидел в советских лагерях, реабилитировали.

Но странно было для всех, что наш дед Максим всё равно остался в памяти у родных как весёлый и светлый человек.

Воистину, правдивы и поучительны слова для моих потомков, что времена не выбирают, в них живут и умирают.

Не успеете пожить в своё удовольствие и на пользу своей семье — вы тоже обернётесь в прах.

Так успейте же что-нибудь сделать для себя и для людей, чтобы вас запомнили и рассказывали о вас из поколения в поколение.

Вот я оставляю о себе память, хотя бы тем, что создаю и передаю своим родственникам, друзьям, детям и внукам историю нашего рода Горкуновых и Гавриловых. Я делаю это для того, чтобы вы знали: мы не из графьёв и не из княжеских родов, но при желании и старании, каждый из нас может добиваться больших успехов и высоких целей в этой жизни!

Храните память о своих родителях, бабушках и дедушках и постарайтесь сделать что-то в своей жизни хорошее.

И не нужно думать, что сложно будет в следующих поколениях победить такие наши родовые проклятия, как пьянство и лень, как зло и несчастие, переходящее из поколения в поколение хроническое заболевание всего рода Горкуновых. Всё возможно и всё достижимо!

Каждый человек должен знать своих предков, поэтому старайтесь собирать материал о своей семье, записывайте семейные рассказы. Знайте свои корни родовые, берегите реликвии, храните письма и фотографии. Изучайте историю своей семьи, рассказывайте и пересказывайте её своим детям и внукам. Это пригодится вашим потомкам, поможет сформировать ответственность и гордость за свою семью и оставить хорошую память для своих потомков.

Всем тем поколения Горкуновых и Гавриловых, которые после нас будут стремиться достигать лучшего для себя, для людей и для своих родственников, и посвящается эта книга.

                                                                                                                 Борис Горкунов

 

 

Грань первая

Гавриловы. «Самоходы» на путях Сибири

 

В самом конце XIX века большая крестьянская семья Гавриловых покинула родные места — деревню Баевку Ржевского уезда Тверской губернии. Они искали лучшей доли, и путь их лежал в Сибирь.

География — это судьба. Родные ландшафты неизгладимым отпечатком остаются в душе человека и народа. Баевки сегодня нет, только название сохранилось в списке заброшенных деревень нынешнего Селижаровского района Тверской области. Но остались здешние холмистые равнины, речки, что по большей части впадают в Волгу: Песочня, Селижаровка, Малая Коша, Большая Коша… Здесь расположено крупнейшее из Верхневолжских озёр — Волго. В некоторых местах по высоким речным берегам встречаются выходы известняков. Из-под них нередко бьют ключи — так называемые «кипятки» с водой-«здоровцом». Ключи не замерзают круглый год, некоторые славятся как святые источники.

Это лесной край, в Средневековье известный как Оковский лес. Здесь мало земель, годных для сельского хозяйства. А между тем Ржевский уезд считался густонаселённым. Выживать на малоземелье тверичанам помогали предприимчивость, умение и охота заниматься самыми разными промыслами. Здешнюю деловитость питало и выгодное серединное положение Тверской губернии между Петербургом и Москвой.

В богатой лесом местности многие становились искусными плотниками, рубили и сплавляли по здешним рекам строевой лес и дрова, гнали дёготь. Почиталось кузнечное ремесло. Гавриловы потом не раз проявят эти наследственные ремесленные умения в Сибири.

Однако ремесло ремеслом, но для крестьянина ничего нет важнее земли. И в этом главном, заветном деле обманула тверского мужика отмена крепостного права, эпоха «великих реформ». Крестьянские наделы были невелики, выкупные платежи порой неподъёмны. Землю с помещиками пришлось делить на таких условиях, что за два десятилетия «воли» в Тверской губернии меньше стало и зажиточных крестьян, и «крепких хозяев» со средним достатком. По губернской статистике, почти половина крестьянских хозяйств выживала от урожая до урожая. До интенсивного землепользования с машинами и прочими усовершенствованиями большинству мужиков было далеко, как до звёзд. Промышленность России, можно сказать, только зарождалась, и не могла принять-поглотить тех работников, кого уже не кормила земля.

Гавриловы были до 1861 года «владельческими», помещичьими крестьянами, и до «воли», и после реформы жили в своём лесном углу немаленьким и, по-видимому, дружным кланом. Свидетельство тому — метрические книги Покровской церкви села Озаново за 1888–1897 годы. Это была приходская церковь для жителей Баевки — деревянная, с престолами Покрова Пресвятой Богородицы, Святой Мученицы Параскевы и Знамения Божией Матери. До наших дней здание не сохранилось. Поселение без церкви лишилось статуса села, ныне именуется деревней Азаново и существует скорее номинально. Согласно переписи населения 2010 года в Азаново жил один человек. Участь немногим завидней, чем у сгинувшей Баевки.

Историческая родина рода Гавриловых: деревня Баевка Ржевского уезда Тверской губернии. Отсюда семья Гавриловых в 1893 году переехала в деревню Дмитриевка Ишимского уезда Тобольской губернии

В метрических записях указанного времени отобразились самые важные события в жизни целого поколения семьи Гавриловых — предположительно четырёх братьев и двух сестёр. Гавриловыми они звались, скорее всего, по крестильному имени своего деда по отцовской линии — Гаврилы или Гавриила. В ту эпоху это прозванье, как и у других крестьянских родов, ещё не застыло в статусе полноценной фамилии. Многих крестьян в тех же метрических записях именуют по отчеству, и это затрудняет установление родственных связей.

Братья Сафрон, Николай, Евстигней и Сергей, их сестры Евдокия и Акилина венчались, крестили своих детей, упоминались как восприемники от купели и поручители при венчании родственников и свойственников.

Гавриловы, судя по всему, были «крепкими хозяевами». Но и для них каждый день речь шла о выживании. Для того, чтобы удовлетворить свои элементарные потребности, приходилось работать без просвета. Крестьянская судьба часто испытывала «крепких хозяев» с разительной жестокостью. Метрические записи запечатлели трагедию молодой семьи Максима Сергеева, предположительно сына Сергея Гаврилова и Стефаниды Ильиной. Максима называли в метрических книгах Сергеевым по имени отца — это к теме отчества-фамилии.

5 мая 1988 года бесстрастным официальным языком обозначена в метриках смерть дочери Максима Сергеева, младенца Евфимии. Девочка восьми месяцев от роду скончалась от грыжи. Менее чем через год после этого печального события в семье Максима Сергеева родился сын, которого назвали Фёдором. Мальчик тоже пришёл в этот мир ненадолго — «сгорел» от простуды 1 мая 1890 года. В августе того же года появилась на свет его сестра Наталия. Только эту упорную частоту деторождения крестьяне могли противопоставить смерти. Но семья Максима и Фёклы потерпела в этой схватке быстрое и безнадёжное поражение. В ноябре 1891 года Максим Сергеев умер от грыжи, как его первая дочка. А в конце марта 1892 года корь унесла маленькую Наталию.

Позже, в 1897 году, простуда сгубила Акилину Гаврилову. Без матери остались двое детей.

«Крепкие хозяева» хоронили детей, жён, сами на пределе сил справлялись с жизнью, которая становилась всё непонятнее и суровее. А многие и не справлялись, падали надорвавшись. Но жизненная энергия была неистребима, надежда поддерживала в самых крайних обстоятельствах. И росла эта надежда не на пустом месте. Ведь в российской пореформенной жизни были перемены не только к худшему, но и такие, что открывали новые пути мужику.

В 1889 году правительство Российской империи приняло закон, который разрешал переселяться из центральных, слишком многолюдных губерний в пустующую Сибирь. Он сдвинул с места тех, кто жаждал изменить жизнь. Переселяющиеся в Сибирь могли рассчитывать на беспрецедентные льготы, ссуды на продовольствие и покупку семян. Их освобождали от казённых сборов и арендных платежей за отведённые земельные наделы на три года. С них снимались все недоимки в местах исхода по казённым, мирским и земским сборам, а также выкупные платежи за полученные после 1861 года наделы. Кроме того, переселенцы получали отсрочку воинской повинности. При этом ходили слухи, что жизнь в Сибири замечательна, на деревьях чуть не калачи растут, а мужики все ходят в сапогах.

Переселяться было выгоднее семьям, в которых преобладали мужчины. Ведь земельный надел из расчёта 15 десятин (0,5 десятины под усадьбу, 7 десятин полевого надела, 7,5 десятин общинных угодий; напомним, что десятина — русская мера земельной площади, равная 1,09 га) полагался только на мужскую душу.

Сельские общества, откуда отбывали крестьяне, с радостью делали пометки об их отъезде. Ведь им отходили земли выбывших, которые можно было сдавать в аренду. Но не всё было так просто.

Чиновники на местах, в том числе и на землях 4-го земского участка Ржевского уезда — к нему относилась Баевка — не очень-то хотели, чтобы слишком много людей устремилось с их территории в обетованную Сибирь. Ведь «наверху» могли подумать, что местные власти просто не справляются со своими обязанностями, оттого и бежит в Сибирь недовольный народ. Начальник 4-го земского участка в бюрократической переписке утверждает: охота к перемене мест вовсе не от безземелья. Это корыстные соседи подбивают на авантюру лентяев и необстоятельных, легкомысленных односельчан — рассчитывают поделить освободившуюся землю.

Конечно, была в этом и доля правды. Сибирь поманила своим далёким сказочным блеском самых разных людей. Среди переселенцев были те, кого вела счастливая вера в утопию — неведомое, в сущности неземное Беловодье, Белую Арапию. Хватало и просто легковерных, непрактичных, плохо ладящих с реальностью персонажей. Но среди переселенцев много было и крестьян среднего достатка, они умели и хотели работать, но в условиях пореформенной общины не могли улучшить своё положение.

Серьёзные люди не полагались на слухи о баснословных богатствах и чудесах дальнего края. Многие будущие поселенцы писали в Сибирь землякам, которые уже сумели там обжиться. Очень по-деловому, иногда строго по пунктам, расспрашивали о главном: почём аренда земли, можно ли землю купить, какого она качества, целина или залежь (ранее была под посевом), сколько одна десятина родит пшеницы, ржи, овса, гречи, проса, гороху, картофеля, и какие на всё это цены, дóроги ли работники и подёнщики… И получали подробные, дельные ответы.

А как же Гавриловы переживали этот поворотный момент в судьбе крестьянства, как они пришли к своему решению? Кое о чём можно судить, пусть и не с полной уверенностью, по тому, что сказано в сохранившихся документах. И по тому, о чём не сказано. В ноябре 1896 года заявки на переселение подала 51 семья, относящаяся к 4-му участку Ржевского уезда, и ещё 10 семей собирались сделать это в ближайшее время. До этого подобных разрешений никто из здешних крестьян не получал. С другой стороны, после 1893 года в метрических книгах Покровской церкви села Озаново больше не упоминается никто из семьи Сафрона, равно как из семейства его брата Николая. Значит, 1893 год — самая ранняя веха, с которой может быть связана дата отъезда Гавриловых в Сибирь. А уже знакомый нам начальник 4-го земского участка сетует в официальной переписке, что три семьи Пыжовской волости покинули родные места весной 1896 года. Эти крестьяне на новом месте получили в пользование хорошие земли, «казённую нарезку», и своим положением на сибирской земле они были довольны. Их пример вдохновлял односельчан на переселение. Нельзя исключить, что в числе самовольно переселившихся были семьи Сафрона и Николая.

Итак, два брата оказались самыми решительными из всей немалой семьи. Что же было причиной тому, что они выделились из общего ряда? Почему не захотели и дальше влачить существование от урожая до урожая, у самой черты, за которой ждали нищета и погибель, а толкнуть в пропасть могла любая случайность? Крестьяне жили простейшей одинаковой жизнью, и всё-таки в каждом была особенная закваска. Кто-то смирялся, а некоторые были готовы ломать определённые судьбой рамки, как только появится для этого хоть малая возможность. Во все времена рождаются люди, у которых есть такие стремления и сила претворить их в жизнь. Важно не отречься от этого, не поддаться инерции и малодушию.

Гавриловым, без сомнения, не были свойственны идеализм и пламенные религиозные чаяния искателей Беловодья, а уж тем более взбалмошное легковерие. По тому, как потом сложилась их жизнь, скорее представляешь, что они глубоко обдумывали и обсуждали меж собой достоверные известия о «земле обетованной».

То, что мы знаем о двух братьях, подсказывает: скорее всего, мозгом и душой их рискованного предприятия был Сафрон. В некоторых метрических записях он назван солдатом, в более поздних материалах Всероссийской переписи значится как отставной унтер-офицер. Если он родился в 1844 году, призываться в армию должен был в середине шестидесятых. Скорее всего, участвовал в русско-турецкой войне. Данных как будто немного, но за ними встаёт судьба, круто развернувшаяся задолго до отправления в Сибирь.

В позапрошлом веке для русского крестьянина служба в армии — исход в другую жизнь. Какова была она? Не всегда «солдатчина» становилась безысходной трагедией, многое зависело от смены исторических эпох. Суворов учил ценить достоинство воина, его инициативу, боевое содружество офицера и солдата. При Николае I утвердилось грубое пренебрежение к личности солдата, жестокая палочная дисциплина. Это, в числе других причин, предопределило фиаско Крымской войны. После 1861 года одной из так называемых «Великих реформ» с неизбежностью оказалась реформа военная. С 1863 года юридически были сведены до минимума телесные наказания для солдат. С 1867 года нижних чинов начали в обязательном порядке обучать грамоте.

По новому «Уставу о воинской повинности» 1874 года призыву в армию подлежало мужское население всех сословий, достигшее 21 года. Часть его, по жребию, зачислялась на действительную службу, остальные — в ополчение.

Срок действительной службы в армии для основной массы призываемых устанавливался в 6 лет с последующим пребыванием 9 лет в запасе. Таким образом, общий срок военной службы исчислялся в 15 лет.

Сафрон Гаврилов служил в разгар этих перемен и успешно освоил всё, что обновляющаяся армия могла ему дать. Именно тогда он выучился грамоте — кажется, единственный из клана Гавриловых в те времена. После крымской катастрофы солдат учили не только выступлениям в блистательных шоу парадов и смотров, но и тому, что пригодится на войне. А такая серьёзная подготовка к серьёзному делу означала личностный рост для человека, прежде замкнутого в тесном круге однообразных впечатлений и задач. В армию после реформы приходили люди разных сословий, товарищи по службе открывали друг другу в своих рассказах жизнь огромной империи. Это неминуемо расширяло кругозор солдата. Сафрону присвоили чин унтер-офицера — значит, был у него солидный и успешный опыт службы, а сверх того — необходимые качества ума и характера для решения сложных задач.

А участие в русско-турецкой войне 1877–78 гг. многократно приумножило и возможности познания жизни, и духовные ресурсы солдата. Конечно, нет смысла описывать сплетение проблем, из которого, как из неистребимого корня, каждую четверть века вырастало новое столкновение России с османами. Уж точно не разбирался в этом нижний чин, недавний крестьянин из тверской глуши Сафрон Гаврилов. Но в народе жило сознание того, что в этой войне русский воин защищает христианскую веру и страдающих единоверцев, честь державы и монарха. А самое главное, что с началом военных действий солдаты вступили в жестокую и сложную реальность. В ней надо было выживать, сражаться и побеждать. А ещё русскому мужику в солдатской шинели открывалось такое многообразие мира, какого он раньше и представить не мог. Сафрон Гаврилов, хоть и грамотный, не оставил никаких записей о своей жизни. Но некоторые унтер-офицеры той войны умудрялись вести дневники. В них много интересного о том, что они видели и испытали. Наверное, всё это отложилось и в душе Сафрона. Нижним чинам приходилось кровью и пóтом искупать просчёты в подготовке к войне — а их было много, несмотря на усвоение уроков Крымской кампании. У турок вооружение оказалось лучше и запас патронов у каждого солдата доходил до тысячи, а российский пехотинец нёс их с собой всего шестьдесят. Наши воины хоронили погибших, видели тех, кто раненым попался туркам и был замучен.

Уже надеясь на возвращение домой, солдаты услышали, что скоро придётся идти на Константинополь. И думали, что, скорее всего, лягут под его стенами, но принимали неизбежность. Вместе с наградами получали не славословие за подвиг, а простое напутствие: «Ребята, вы теперь Кавалеры. В случае чего вы не должны ударить лицом в грязь, должны показать себя, что вы достойны награды».

После всего этого Сафрон Гаврилов должен был вернуться домой не таким, каким уходил. Родилось новое чувство собственного достоинства. И не пугали уже перемены, перспектива начать жизнь заново в непривычных, необжитых местах. Не пугали трудности и та, возможно, высокая цена, которую придётся заплатить за лучшее будущее.

У Сафрона и его жены, Надежды Григорьевой, в начале девяностых годов было уже два сына и три дочери. Работником мог считаться только старший, Степан. Младший из детей, Алексей Сафронович Гаврилов, появился на свет 10 марта 1891 года. Окрещён был на следующий день.

 

Метрическая книга с записью о рождении Алексея Сафроновича Гаврилова. Первая колонка (дети мужского рода), № 12, Алексей

Его восприемником стал родной брат, Степан, «той же деревни солдатский сын», а восприемницей, судя по совпадению отчеств, — тётя по отцу, Евдокия Гаврилова. Если Гавриловы оставили Баевку в 1893 году, Алексею тогда исполнилось лишь два года. Сестра Матрона была всего на два года старше. Надо было думать об их будущем, о том, чтобы не росли они лишними ртами на безземелье, чтобы им не досталась на долю вечная нищета. Страшно пускаться в дальнюю дорогу с такими маленькими детьми, но лучше пойти на это, чем терять их, сидя на месте, как случалось в семьях родственников.

Итак, Сафрон принял решение трогаться в Сибирь. Он более других Гавриловых способен был оценить практические, даже юридические аспекты этого грандиозного предприятия и не убояться трудностей. Но очень важна была и поддержка брата Николая.

Николай, согласно позднейшим разысканиям сибирских краеведов, был искусным плотником. Гавриловы, люди опытные, понимали, как нужно это ремесло там, где придётся всё строить с нуля. По опыту переселенческого движения, семьи нескольких братьев общими силами лучше справлялись с трудностями освоения новых земель. У Николая Гаврилова и его супруги Параскевы Никитиной тоже росли дети. Младший сын Николая Захар в 1893 году был младенцем нескольких месяцев от роду.

Подчеркнём ещё раз: братья Гавриловы, судя по всему, отправились в Сибирь «самоходами», «самовольцами», не дожидались неохотного официального разрешения. Тем самым они отказались от льгот, что полагались законопослушным переселенцам, но выиграли время — торопил их, наверное, крестьянский страх опоздать к раздаче хорошей земли. Их потомки одобряли такое проявление собственной воли и сохраняли память о том, что в их роду были решительные, независимого характера люди. Яков, внук Сафрона, в Великую Отечественную прошёл с боями по местам, где, он предполагал, жили его предки. И говорил потом родственникам: правильно, что уехали, там одни сопки, пахать нечего, жить нечем.

Решение Сафрона и Николая разделило единую большую семью. Их братья и сёстры остались в родных местах, там же до сих пор живут их потомки. Каждый выбрал себе судьбу.

Итак, они в дороге. Впереди огромные пространства, бездорожье, ненастье, голод и болезни, порою — чиновничье равнодушие. Очень скоро путь станет мукой. Люди не стремились к подвигу, но ради выживания им пришлось его совершить. В день одолевали по 35–40 вёрст. Кто мог, так и шёл рядом с телегой, из необходимости беречь лошадей. Быстро снашивали обувь, шли босиком или наворачивали на ступни тряпьё. Конечно, разбивали ноги, страдали от ревматизма. Умирали в пути.

А Гавриловы дошли до цели. Преодолели все круги дорожного ада. И хватило на это душевных и физический сил, помогло умение держаться вместе и стоять друг за друга, что бы ни случилось. Сибирь испытала и приняла эту крепкую, смелую, трудолюбивую породу, дала начать новую жизнь.

И вот уже знакомые персоны объявляются в бланках Первой всеобщей переписи населения в Российской империи 1897 года по Ишимскому уезду Тобольской губернии и пофамильных списках поселенцев участка Дмитриевский за тот же год. Семья Сафрона Гавриловича Гаврилова, по этим данным, состояла тогда из трёх мужчин и четырёх женщин: сам Сафрон Гаврилович 53-х лет от роду; его жена Надежда Григорьевна 43-х лет; их дети Степан 20-ти лет, Алексей 5-ти лет; дочери Вера 14-ти лет, Агриппина 12-ти лет, семилетняя Матрона.

 

Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. Деревня Дмитриевка, Ишимский уезд, Тобольская губерния. Гавриловы

Сафрон и Надежда сумели сохранить в дороге всех детей. Наверное, благодарили за это бога, но знали: помощь свыше посылается тому, кто сам может порадеть за себя и близких. Не уберечь бы Гавриловым себя и потомство, не будь у них ответственности, воли, народных медицинских знаний и тех азов санитарной культуры, которые тогда уже начали распространяться в крестьянской среде. Конечно, и хорошая наследственность помогла, хотя такого слова тогда не знали.

Упоминается в названных документах и Николай Гаврилович Сафронов. Именно здесь впервые подчёркнуто, что он плотник. И это было очень кстати. Ведь пофамильные списки поселенцев составлялись всего-то через год от начала массового начала заселения участка Дмитриевский. Там Гавриловы получили землю. Жизнь здесь только начинала строиться, и толковые плотники на целине были нарасхват. Да и любые способные к работе руки.

По воспоминаниям очевидцев подобных картин можно представить, как семьи двух братьев выглядели в конце пути. Разваленная телега, при такой же измождённой лошадёнке с веревочной сбруей. Сами переселенцы в оборванной и замызганной одежде, больше напоминавшей кучу тряпья. Зато, наверное, тихо радовались, десятками вёрст не встречая поселений. А кругом сколько свободной земли — главная мечта крестьянина-переселенца.

Пашни на участке Дмитриевский во многих местах шли гривами и островами среди леса. По составу почвы земля — опять же не предел мечтаний, но и не бросовая, суглинок с примесью чернозёма. Словом, было чем жить, особенно если не слишком кружило перед тем голову предвкушение сказочных сибирских богатств. Но обустроиться здесь можно было ценой изнуряющего труда — особенно в первые годы, пока хозяйство не встанет на ноги. Эти трудности в полной мере пришлись на долю Гавриловых. Получалось, что без помощи коренных сибирских мужиков не освоишься на новом месте. В шести верстах от Дмитриевского участка располагалось село Ситниково. Своё название село получило по фамилии первого переселенца. Изба Панкрата Савватеевича Ситникова была построена в начале 1800 года, а к 1808 году уже было 15 дворов. Первые жители Ситниково — крестьяне, бежавшие от помещиков из центральной части России, выселенные казаки, ссыльные.

Деревня Дмитриевка Ишимского уезда Тобольской губернии. Сюда переселилась семьи Гавриловых в конце XIX в. из Ржевского уезда Тверской губернии

Здесь селились выходцы из Смоленской, Орловской, Курской, Ярославской, Тамбовской, Тверской, Витебской, Черниговской, Харьковской и Полтавской губерний. Потому и в домостроительстве соседствовали традиции разных мест — взять хоть те же мазанки.

Среди жителей Дмитриевского было достаточно грамотных людей, в основном мужчин. Они учились в родных местах, а их дети стали посещать уже Ситниковскую школу, с 1909 года — Шаньгинскую земскую. Наверное, в Ситникове учились младшие Гавриловы. Грамотный Сафрон не мог оставить детей в невежестве, понимал, что без знаний не продвинешься в жизни.

В списке населённых мест Тобольской губернии за 1903 год бывший участок значится как посёлок Дмитриевский (Димитриевка) в Усть-Ламенской волости Ишимского уезда. Затем его отнесли к Ситниковской волости.

В 1897 году в Дмитриевском 27 домов, в 1902 — уже 115, к началу Первой мировой войны — 183 двора. Появился на левом берегу Солоновки выселок Дмитриевский из двух усадеб, затем — улица с многозначным названием Самодуровка.

И недаром продолжали селиться в Дмитриевском люди, не случайно всё более обустроенной становилась здешняя жизнь. Продержавшись первые годы, крепкие работящие семьи Гавриловых начинали пожинать плоды своих трудов. В Тобольской губернии настолько процвело скотопромышленное хозяйство, что в некоторых уездах крестьянство сплошь ходило в кожаной обуви. Так обернулись явью рассказы про сибирских мужиков в сапогах, многих сманившие из родных лапотных старорусских мест. В светильники заливалось сало, на упряжь шла кожаная, а не верёвочная сбруя. Часто ели мясо. Самый «недостаточный» крестьянин держал две или три коровы, лошадь или даже двух, овец и свиней. У зажиточных были стада в две сотни коров и не менее ста лошадей.

Люди внутренне менялись, когда понимали: они стали хозяевами своей судьбы. Наблюдательные современники отмечали: мужик приходил «из России» забитым, смотрел исподлобья, тихо говорил, опасался властей. А через год-другой он уже на местный лад покрикивал, «ревел», как говорили старожилы. Распрямлял спину. По мнению многих, даже обретал некоторое преимущество над теми же старожилами. Коренной сибиряк привык надеяться только на себя и своих родственников. А переселенцы опирались на своё сообщество, коллектив, и благодаря этому они большего добивались от властей.

Сафрон Гаврилов с его армейским прошлым, с гордостью унтер-офицера  запаса и в прежней жизни, надо думать, не был забитым мужиком. Можно не сомневаться, что и он, и брат, и подрастающие сыновья не только сумели поднять хозяйство, но и заняли достойное место в жизни сельского общества, в решении главных вопросов дмитриевской жизни. Ещё тогда проходил школу лидера и организатора народной жизни Алексей Сафронович Гаврилов, потом он, как сумел, попытался применить эти уроки в другое время, в другой жизни. Но об этом речь впереди.

В своём зрелом, затем преклонном возрасте Сафрон Гаврилов вполне мог чувствовать себя настоящим патриархом. Когда-то он решился на перемены — и оказался прав. Семья обрела достаток и поддерживала его неустанным трудом. Дети вырастали, обзаводились собственными семьями, исправно вели хозяйство.

У старшего из детей, Степана, и жены его Елизаветы Фёдоровны за первые двадцать лет XX века родились не менее шести детей: Макар в 1902 году, Пётр в 1903, Анна в 1905, Мария в 1907, ещё одна Мария в 1909 — её назвали, видимо, именем умершей к тому времени сестры. Младшая, Анастасия, появилась на свет в 1911 году.

В Сибири сходились дороги людей, которым не случилось бы встретиться при обычном порядке тогдашней жизни. Правда, Агриппина, дочь Сафрона, вышла замуж за земляка — Дементий Иванович Модестов, был, как и Гавриловы, выходцем из Тверской губернии. А вот её сестра, Матрона, стала женой Харитона Васильевича Косолапова, происходившего из-под Смоленска.

Алексей, младший сын Сафрона Гаврилова, женился на своей ровеснице Иустинии Корневой — так значилось в церковных метриках, а в жизни её звали Устиньей. Фёдор Ефимович Корнев, её отец, при основании Дмитриевского значился в списках переселенцев из Орловской губернии. Тогда семья Корневых жила в собственном деревянном доме, крытом соломой. Мать Устиньи — Федосья Фёдорова, братья — Лаврентий, Никанор, Парасковья, Федосья. Грамотным был Лаврентий — один за всех.

За долгую и непростую их жизнь у Алексея и Устиньи родились 13 детей, не все из них выжили, не все имена помнят потомки. Назовём пока тех, кто увидел свет до этапного 1917 года. Старшая, Лидия, рождена 2 августа 1909 года. В 1910 году появилась Иулита, она не прожила долго. Были ещё Гавриил и Евдокия, умершие в младенчестве.

В метрической книге Екатерининской церкви в Ситникове за 1912 год отмечено появление в семье Алексея и Устиньи сына Якова. Младенца окрестили на следующий же день после рождения. В восприемницы ему была выбрана родная тётя по матери — Феодосия Корнева, младшая сестра Устиньи Фёдоровны. Крестным отцом Якова стал его дядя, муж Матроны, Харитон Васильевич Косолапов. Подобное можно прочитать и в других «гавриловских» метрических записях. Дети Сафрона были дружны между собой даже после того, как у них появились собственные семьи. При крещении в восприемники своим детям Алексей и Степан нередко выбирали своих родных сестёр или их мужей. Вспомним, что так же было заведено и у предыдущих поколений Гавриловых, ещё в Ржевском уезде. Что-то главное нерушимо сохранялось в их семейной истории. А между тем близилось то, что навсегда изменило жизнь Гавриловых и всех их соотечественников.

 

 

Грань вторая

Алексей Гаврилов

 

Первая четверть XX века — самое, быть может, сложное время в истории нашей страны. До сих пор сшибаются, как на поле вечной битвы, версии и оценки тогдашних событий. Алексею Гаврилову пришлось в эту пору взрослеть, строить жизнь, принимать свои главные решения. Но времена, как известно, не выбирают.

Грандиозная и многоликая Сибирь во всём была наособицу. И перед революцией 1917 года дела здесь обстояли не так, как в других частях Российской империи. Не вздыбливали здешнюю жизнь беды Европейской России — малоземелье, противостояние крестьян и крупных собственников, владевших землёй не по праву труда на ней. Зажиточный край, казалось, должен был стать гарантом стабильности государства, сложившегося порядка вещей. Но, как тектонические разломы, обозначались и углублялись противоречия между аграрными группами с разной историей и юридическим статусом — старожилами, казаками, старосёлами и новосёлами. Гавриловы попали в число «старосёлов», тех, кто не так давно приехал, но успел на свободные земли до столыпинского нашествия переселенцев. Им завидовали бедолаги-«новосёлы», которым в начале XX века совсем уж трудно пришлось на новом месте. Правительство в трудных обстоятельствах пыталось как-то упорядочить сложившееся «по обычаю» земельное право. Это не нравилось тем, кто успел прочно утвердиться на земле.

Предприимчивые мужики, которых было много среди энергичных сибиряков, спешили включиться в товарное хозяйство. Позже Алексей Сафронович свидетельствовал: его отец в предреволюционные годы тоже решил стать предпринимателем. Одним из тех, кого Владимир Иванович Даль в своём словаре описывает так: «…с малыми денежками ездит по деревням, скупая холст, пряжу, лён, пеньку, мерлушку, щетину, масло». Это, кстати, у Даля один из разделов словарной статьи к слову «кулак». Оно никогда и ни в каких значениях не было особенно ласковым. Крестьянское сознание осуждало попытки разбогатеть не «от земли». Отставной унтер-офицер, впрочем, не разбогател. Не хватило, может быть, железной ростовщической хватки, с помощью которой умели составлять капитал тогдашние «мироеды». Сафрон своими этическими представлениями был связан прежде всего с трудом на земле, торговля оставалась лишь подспорьем в хозяйстве. Но посёлок Дмитриевский всё равно втягивался в новые экономические отношения. У станции Голышманово построенного в 1913 году железнодорожного перегона Тюмень — Омск селились купцы из окрестных деревень. Они почувствовали выгоды и перспективы «чугунки», строили дома, лавки, деревянные цеха для выделывания кож, варки мыла, маслобойки, пимокатки, вели крендельное и конфетное производство, занимались переработкой  мяса на колбасу. Братья Фельдмоновы построили маслобойный завод, магазин, паровую мельницу. Машина работала на дровах, молола зерно на крупчатку. Вполне возможно, что её видел юный Алексей Гаврилов и задумал тогда бизнес-проект, который почти воплотил в двадцатых годах.

О Степане Сафроновиче, старшем брате Алексея, сохранилось одно лишь воспоминание: он ходил «на заработки», и в какой-то связи с этим его убили. Правда, неизвестно, в какие годы это случилось. Даже человек из крепкой небедной семьи не мог обойтись без приработка на стороне и стал жертвой насилия, оно копилось в воздухе страны предгрозовой тяжестью.

Как поступал в рамках этих обстоятельств Алексей Гаврилов? По возрасту и темпераменту ему недостаточно было приспособиться и смириться с обстоятельствами. Наверное, как многие достойные молодые люди в разные времена, хотел жить по своему разумению, но в ладу с людьми и совестью. И резкий протест вызывало у него всё, что этому мешало, то есть общественное устройство империи. Изобильно одарённая натура: кузнец, слесарь, плотник, краснодеревщик — самые нужные ремёсла «были у него в руках». Вместе с другими мастерами построил в Ишиме деревянный мост — серьёзное свидетельство профессионального мастерства. Играл на гармони, вечерами собирал вокруг себя молодёжь, давал людям порадоваться и отдохнуть душой. Совсем ещё молодым как раз на такой «вечёрке» выбрал себе жену, высокую, видную — сам был коренаст, но очень крепок и силён, «проволоку рвал». Знал лечебную силу трав. Знахарем не заделался, но близким при случае помогал. Сохранилась легенда, что однажды даже вылечил лошадь от бешенства — но это уж действительно что-то сверхъестественное. Жена была ему под стать, умела выхаживать заболевших детей.

Алексей и Устинья согласно работали в своём хозяйстве. Перед революцией засевали 15 гектаров, держали пять лошадей, три коровы, мелкого скота 12 голов. Были в хозяйстве косилка, веялка, два плуга.

В этом перечне кроется загадка. Сибирские мужики с таким вот середняцким, скромным, но вполне достойным имущественным цензом не были, прямо скажем, социальной опорой большевиков. Между тем Алексей Сафронович, когда пришло время, принял сторону «красных», «красным» остался в памяти деревни. Эта его слава досталась в наследство детям и внукам. Почему он сделал такой неочевидный выбор?

В семье сохранились самые общие и отрывочные сведения о том, что перед революцией Алексей Гаврилов оказался — ни много ни мало — в Москве. И примкнул там к идейным борцам за новую жизнь. Как-то дошёл через целый век даже живой диалог из тех времён: «А потом, когда революция случилась, у него спросили: «Ну что? Как ты?» А он всё спал и видел деревню, и говорит: «Нет, ребята. Вы городские, а я деревенский. Я пойду в деревню, в народ. Буду советскую власть в деревне укреплять. А вы оставайтесь в городе»». Какие события могли породить это предание? Во всяком случае, в нём сохранились важные черты духовного склада молодого Алексея Гаврилова.

Мы знаем из истории Сафрона Гаврилова, как армейский опыт расширяет кругозор. И есть многочисленные свидетельства, что со службы молодые сибиряки из зажиточных семей, случалось, возвращались большевиками. Уставшие от войны мужики в солдатских шинелях стали в это время мощной революционной силой. Возможно, Алексей побывал в предреволюционной армии. Одно можно сказать с уверенностью — в истории о московской жизни отразилось стремление Алексея выйти за тесные горизонты крестьянской жизни, постичь смысл того, что происходит в большом мире, найти общую для всех правду. В его душе как-то соединились утопически понятые социалистические идеи и крестьянские извечные представления о справедливости. При этом он понял, что его место — не на острие борьбы за разрушение старого мира. Ему суждено было вернуться к земле, благословению и проклятью крестьянина, чтобы делать на ней тяжёлую работу, без которой всему миру не жить. Только вот время выдалось такое, что путь к предназначенному делу всё-таки лежал через борьбу.

Быстрей, чем в Европейской России, в Сибири были сметены старые царские учреждения. Местное крестьянство с полным сознанием своего права взяло от революции нужные ему установления — свободу от налогов, независимость от непонятного города.

И всё же очень многие историки согласны в том, что Сибирь после революции, в 1918 году, нельзя назвать ни опорой новой власти, ни очагом контрреволюции. Многим пришлось определиться с позицией в дни власти белого адмирала Колчака. И часто, в силу ярких особенностей власти «правителя омского», люди делали выбор не в его пользу.

Алексей Гаврилов в 1919 году, следуя логике таких народных настроений, «ходил за красных». О том, что он мог видеть и пережить тогда, рассказывают воспоминания комбрига А.М. Будницкого. «Бои проходили главным образом по линии железных дорог и трактам. 3-я бригада 51-й дивизии 3-й армии, в которой я служил, вела наступление по линии железной дороги, а 2-я бригада 27-й дивизии пошла левее тракта Ишима… Задачей было возложено перехватить красных военнопленных, эвакуированных Колчаком с Тюменской тюрьмы, каковых исчислялось около 1000 человек. Колчак, чувствуя, что военнопленных не угнать, в селе Абатском устроил над таковыми зверское избиение, заставив самих военнопленных выкопать яму, и начал штыками колоть. Когда наша бригада захватила Абатское, то ужасу не было слов. В этой яме сотни красных копошились как в муравейнике, кто был мёртв, кто полуживой, и стону не было конца. Большинство были настолько изуродованы, что на человека не похожи. Увидев такое зверство, бригада настолько взволновалась, что командование не в силах были нас удержать, и мы беспощадно погнали Колчака, уничтожая всё, что нам мешало в пути…» Описанные события происходили по соседству с местами, где жили Гавриловы.

В эту пору одно из озёр близ Дмитриевского получило название Комитет. Там скрывались от преследования коммунисты и активные деятели Советов. Может быть, случилось быть среди них и Алексею Сафроновичу. На берегу здешней реки Сапожницы расстреляли и закопали под берёзами двух попавших в плен раненых красноармейцев. В деревне запомнили, что один из них всё жевал по пути на расстрел хлебную корку.

Первые свидетельства его жизни после революции — документы Дмитриевского сельского общества Ситниковской волости Ишимского уезда Тюменской губернии 1920 года. В это время при Дмитриевском сельском обществе вёл свою деятельность сельский Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Он представлял собой первичный орган советской власти.

Сохранившиеся документы упоминают Алексея Сафроновича как секретаря собраний. Это непреложное свидетельство того, что он был достаточно грамотным, пользовался уважением и доверием земляков. Более того, Гаврилов входил в исполком сельсовета. Он, видимо, поверил, что пришло время строить свободную крестьянскую жизнь, и никак не мог остаться в стороне.

Отношения новой власти с крестьянскими массами между тем ухудшались. У большевиков была идея устройства жизни на свой лад и воля воплощать эту идёю твёрдо, зачастую жестоко, вопреки желаниям и настроениям крестьянства. Лишь у него можно было взять продовольствие и прочее сельскохозяйственное сырьё для голодных, замерзающих городов и армии. Крестьянам это представлялось грабежом, угроза голода подступала и к ним.

Поднималось сопротивление, которое быстро переросло в мощное крестьянское восстание. Весной 1921 года повстанческие отряды уже действовали на огромной территории, собрали под свои знамёна, по разным оценкам, от 30 до 150 тысяч человек.

С лета 1921 года повстанцы после серьёзных поражений перешли к партизанской тактике борьбы. В Ишимском уезде тогда начался массовый голод, он продолжался и в 1922 году. Вспыхнула эпидемия холеры. Разгулялась стихия чистого бандитизма. По уезду орудовали мелкие разбойничьи шайки, случались грабежи и убийства без всякой идеологической подоплёки. Последние очаги восстания ликвидировали к концу 1922 года.

Алексей Гаврилов оказался в большой опасности среди этого разгула стихий. По семейным преданиям, он не хотел вставать на ту или другую сторону. Может быть, считал, что у каждой — своя правда и свои грехи. Он не просто слыл «красным», а официально представлял исполнительную власть. У многих это вызывало ненависть к нему. С другой стороны, его, представителя власти, могли толкать к репрессивным действиям против земляков. Например, включить в состав продотряда, изымавшего последнее у односельчан. Отказ от этого мог ему дорого обойтись. В довершение трагического сумбура его мобилизовали в повстанческое войско, но продолжалась служба только четыре дня.

Выход был один — бросить дом и скрываться. Это тоже грозило бедой. Когда Алексей прятался на сеновале друга в селе Тёмном, какие-то два бдительных брата-повстанца из соседней Медвежки его арестовали и долго вели по дороге мимо знакомых деревень. Алексей решил, что смерть ждёт в любом случае, рискнул напасть на конвоиров и вырвался на свободу. Спасибо сибирским лесам и болотам, они дали убежище Алексею и нескольким его собратьям по судьбе — вроде бы трём коммунистам и одному беспартийному, просто державшему нейтралитет. Жёны по очереди носили им еду. Устинья оставляла дома на свекровь и старших девочек грудную дочь Александру, которую родила 4 апреля 1920 года. Бог миловал, лесных сидельцев не выследили, ничьей крови они не пролили и перед победившей властью оказались безвинны.

После подавления восстания понесли наказание обе стороны конфликта. Над теми, кто особо отличился в продотрядах, прошли показательные процессы. Активных участников восстания расстреляли, а их имущество конфисковали. Жизнь подтвердила: Алексей Гаврилов в тяжёлых обстоятельствах избрал самую мудрую линию поведения — прошёл по лезвию бритвы.

Победу власти нельзя считать безоговорочной. Невозможно было совершить прыжок от России крестьянской к промышленному госсоциализму и к манящему коммунизму, что попытались сделать большевики. Невозможно было и обойтись без сильного централизованного государства в стране, разорённой войной, окружённой врагами. В кровавой борьбе родился компромисс, который примирил обе стороны. Большевики при помощи регулярной армии подавили восстания и подчинили крестьянство власти государства, но при этом пошли на уступки. В рамках новой экономической политики они отменили продразвёрстку и установили требуемую крестьянами свободу торговли.

Алексей Гаврилов с полным основанием мог считать, что пришло его время и сбылись мечты о свободе. Не о свободе прожигать жизнь или неправедно наживаться. Он мог теперь работать на земле, развернуть без препятствий свои деловые способности. Конечно, мечтал о достатке — справедливом воздаянии за труд, хозяйственность и понимание законов жизни.

Судя по записям в так называемых похозяйственных книгах, в начале двадцатых годов Алексей Сафронович с матерью, женой и детьми переселился в деревню Малиновку. Может быть, были житейские практические причины для переезда. Возможно и то, что после страшных лет гражданской войны и разгромленного восстания не было ему спокойной жизни в Дмитриевке.

В Малиновке родились младшие дети Алексея Сафроновича и Устиньи Фёдоровны. 5 сентября 1922 года появилась на свет Мария. В промежутке между 1922 и 1925 годами родился мальчик, потом трагически погибший, в 1925 году родился сын Павел. И самой младшей стала Наталья, рождённая 1 июня 1927 года.

На новом месте Алексей Сафронович начинал трудно. Его крепкое прежде хозяйство оскудело, расстроилось за годы смуты. Но очень скоро, в 1922 году, он уже продавал, как разрешила власть, «излишки», оставшиеся после внесения продналога. Наверное, в его растущей семье и не было «излишков», но волевой глава семейства решительно обозначил главные цели. В следующие два года он сумел приобрести две молотилки. Стал сдавать их в аренду. Высоко ценившуюся крупчатку, муку самого тонкого помола, Алексей Сафронович возил на продажу в Тобольск. На вырученные деньги покупал в городе рыбу, другой товар, всё это продавал сельчанам. Деревня всегда пристально следит за теми, чьи дела идут в гору. Люди старательно посчитали и потом в нужный момент припомнили, что к 1928 году у него было до 40 гектаров посева, два постоянных батрака и до десяти сезонных рабочих. А ещё три плуга, по две сеялки, веялки и косилки, шерстобитка, своя кузница. Шесть коров и шесть быков, больше двадцати голов мелкого скота. Ещё Алексей Сафронович построил для семьи хороший дом. Батраки батраками, но секрет успеха был в том, что сам хозяин, его супруга и дети трудоспособного возраста работали день и ночь.

Стержнем его жизни в то время стала мечта построить мельницу. Это было экономически выгодно, дальновидно — и как-то красиво, основательно, общеполезно. Мельницу он хотел оснастить по последнему слову техники, приобрести локомобиль — компактный передвижной паровой двигатель для неподвижных сельскохозяйственных машин. Привёз в Малиновку два тяжелейших жёрнова, выводил мельничный сруб. За брёвнами, как говорили, ездил в лес вместе с беременной женой — судя по срокам, тогда она ждала Наталью. Мельница, будь она построена, приносила бы доход Алексею Гаврилову и его наследникам. Но ведь нужна она была всей округе.

А между тем приближалось время нового резкого поворота. Предстояла индустриализация, и в поисках средств на великий проект государство снова начало перестраивать крестьянскую жизнь.

Сибирское крестьянство было более зажиточным, чем крестьянство Европейской России: здесь преобладали средние по достатку хозяйства, и весьма обеспеченные. Поэтому убедить крестьян-сибиряков в необходимости серьёзных изменений было очень сложно. Большинство сибиряков не поддерживало коллективизацию. Идея объединения привлекала часть наиболее бедных крестьян, неимущих батраков, которым действительно нечего было терять. О новой жизни мечтала и молодежь, которой старорежимный крестьянский труд казался слишком тяжёлым и однообразным.

Алексей Гаврилов рано и остро почувствовал угрозу. Большое хозяйство, да ещё со множеством техники и наёмными работниками, почти наверняка должны были в скором будущем объявить кулацким, и последствия можно представить. Попасть в разряд кулаков было совсем несложно. Ведь в глазах приезжего уполномоченного, бедняка-активиста, недавнего переселенца сибирские мужики, носившие сапоги, а не лапти, имевшие несколько лошадей и крепкий дом, сплошь были кулаками.

Понимая это, Алексей Сафронович не стал прятать голову в песок, а действовал, как всегда, решительно и обдуманно. Ещё в 1928 году распродал дразнящие излишки имущества. В 1930 году переехал с семьёй в совхоз, который создавали недалеко от Малиновки. Снова ему приходилось скрываться от прошлого. Но и на новом месте он не чувствовал себя в безопасности. В 1931 году продал совхозу остатки имущества и повёз семью туда, где их уж точно никто не знал. Теперь он был свободен от собственности истинно по-пролетарски. Впервые в жизни не чувствовал под ногами прочной опоры — своей земли, которой так радовался последние годы. Но было ремесло в руках, вера в себя и сильный характер. Такой человек не растеряется, не опустит рук, пока может бороться за жизнь.

В семье вспоминают, что беглецы ехали не в заранее выбранное место. Удивительно, как из поколения в поколение сохраняли Гавриловы эту волю разом изменить жизнь, устремится в неизвестность. Как их предки, Алексей Сафронович и Устинья Фёдоровна везли с собой маленьких детей. Наталье было четыре года. Видимо, они сели в поезд и двинулись по Транссибу в сторону Иркутска. На станциях поезд в те времена стоял подолгу, Алексей Сафронович везде расспрашивал, нет ли работы. В Черемхове она нашлась, здесь и решили остаться.

Городок расположился на плоскогорье Иркутско-Черемховской равнины. Здесь на нескольких шахтах добывали каменный уголь. Умелые руки Алексея Сафроновича были очень нужны, его прошлое никого особо не волновало. Яков пошёл работать на шахту. Может быть, здесь им было спокойно, но вряд ли хорошо. Город лежит в низине, в ней, как в котле, застаивалось всё, что выбрасывали в воздух трубы этой большой промзоны. Уголь здесь добывали открытым способом, карьеры съедали землю. Это не могло нравиться крестьянам из более тихого лесистого края. И, наверное, «природный пахарь» Алексей Гаврилов всё время помнил о своей земле, о том, как ещё недавно кипела на ней работа.

Он понимал, что по-прежнему не будет, и всё-таки через неполных три года решил вернуться в Малиновку. Нельзя не признать — ему мудро удалось обойти не только опасность раскулачивания, но и всю ломку коллективизации. В 1933 году уже сложился новый строй жизни, и с высоты этой победы Алексею Гаврилову не стали припоминать его кулацкое прошлое. Оказалось, что его хозяйский ум, разносторонняя умелость, трудолюбие, общественный темперамент очень нужны колхозно-совхозной деревне. Он вступил в колхоз «Первое мая». Сначала работал в кузнице. Потом ему доверили пост кладовщика, значит, надеялись на его высокие моральные качества и стойкость перед искушением «материальной ответственности».

А собственное хозяйство ему опять пришлось создавать из ничего. Согласно семейным преданиям, дом Гавриловых после их отъезда отдали под Малиновскую начальную школы. Здание было добротное, деревянное, с печным отоплением. В нём разместились две классные комнаты и три квартиры школьных работников. Теперь об этом завидном жилище оставалось только вспоминать.

Но Гавриловы жили не воспоминаниями. Во второй половине тридцатых у семьи уже был дом постройки 1909 года, деревянный, крытый тёсом, деревянный же сарай под соломенной крышей и железный пригон, крытый соломой. Из скота — одна корова, телята и бычки, свиноматка с несколькими поросятами, баран, до трёх овцематок и ягнята… Сажали три сотки овощей, до 70 соток картофеля, до трёх соток льна и 20 соток конопли — из неё делали пеньковую верёвку. Немалое хозяйство, хотя с прежним размахом не сравнить. Гавриловы всегда много работали и умели трудом создать какой-никакой достаток.

Вернувшись в Малиновку, Алексей Сафронович нашёл на прежнем месте жернова, которые покупал для мельницы. Такую тяжесть никто в своё время не купил и потом не присвоил. И, самое удивительное, он снова начал стройку своей мечты — теперь для колхоза. И построил. Эта мельница потом прослужила не одно десятилетие. Человек вступил в возраст, когда не остаётся места иллюзиям. Уже не было у него своей земли, и пришло, наверное, понимание: не сложилась и не сложится жизнь так, как он мечтал смолоду. И всё-таки он почему-то взялся за дело, которое не сулило выгоды, но было нужно всем.

И в этом же русле — его необычайно насыщенная общественная жизнь. Она отразилась в документах Малиновского сельсовета с 1934 по 1937 годы. Как всегда, эта «низовая» историческая конкретика говорит о времени больше, чем любые историософские, идеологические схемы. Местное самоуправление занято было самыми разными вопросами. Это и спущенные «на землю» государственные установки, и насущные вопросы хозяйства. Можно предположить, что Алексей Сафронович увидел возможность свободного творчества жизни — несмотря на то, что для него пространство свободы заметно сузилось с завершением вольницы НЭПа.

*****

Напишем историю вашей семьи. Обращайтесь:

Лихачев Сергей Сергеевич

book-editing@yandex.ru

8(846)260-95-64, 89023713657

 

 

Пишем историю семьи. 2. Краткий словарь наименований и понятий родства кровного, духовного и свойства

Бабушка, бабка (дедушка, дед) — мать (отец) отца или матери.

Брат (сестра) — сын (дочь) в отношении к другим детям одних родителей.

Брат крестный — сын крестного отца.

Брат крестовый (по кресту) — лица, обменявшиеся нательными крестами.

Братан, брательник — двоюродный брат.

Братаниха — жена двоюродного брата.

Братанич (братыч) — сын брата, племянник по брату.

Братанна — дочь брата, племянница по брату.

Брательница — родственница двоюродная или дальняя.

Братова — жена брата.

Вдова, вдовец — женщина, мужчина, не вступившие во 2-й брак после смерти супруга.

Великая тетка (дядя) — сестра (брат) деда или бабки.

Ветвь — линия родства.

Внук (внучка, внука) — сын (дочь) сына или дочери, племянников.

Внучатая двоюродная племянница (-ик) — внучка (внук) двоюродного брата, сестры.

Внучатая племянница (-ик) — внучка (внук) брата, сестры.

Внучатый — родственник в 3-м колене, троюродный.

Внучатые братья, сестры — троюродные братья, сестры.

Двоюродная бабка (дед) — сестра (брат) бабки, деда.

Двоюродная племянница (-ик) — дочь (сын) двоюродного брата, сестры.

Двоюродная прабабушка — сестра (брат) прабабушки, прадеда.

Двоюродная сестра (брат) — дочь (сын) дяди, тетки.

Двоюродная тетка (дядя) — двоюродная сестра (брат) отца, матери.

Двоюродный — родственник во 2-м колене.

Деверь — брат мужа.

Дед крестный — отец крестного отца.

Дедина, дедка — тетка по дяде.

Дедич — прямой наследник по деду.

Дочь, сын — лицо женского, мужского пола по отношению к родителям.

Дочь названая — приемыш, воспитанница.

Дщерич (дщерша) — племянник (-ца) по тетке.

Дядька — человек, ухаживающий за ребенком.

Дядя — брат отца, матери, муж тетки.

Единокровные дети (однородные) — дети одного отца, но разных матерей.

Единоутробные дети — дети одной матери от разных отцов.

Жена — женщина по отношению к мужчине, с которым состоит в браке.

Жених — сговоривший невесту.

Золовка — сестра мужа, жена брата.

Зять — муж дочери, сестры.

Колено — разветвление рода, поколение в родословной.

Крестник (-ца) — крестный сын (дочь).

Крестные мать, отец — восприемники при крещении.

Кровное родство — происхождение от одних родителей.

Кровный — родство в пределах семьи.

Кузен (кузина) — двоюродный брат (сестра).

Кум (-а) — крестные по отношению к родителям крестника и к крестной матери.

Малая тетка (дядя) — сестра (брат) отца, матери, двоюродная тетка (дядя).

Мать, отец — женщина, мужчина по отношению к своим детям.

Мать молочная — мамка, кормилица.

Мать (отец) названая — мать (отец) приемышу, воспитаннику.

Мать, отец посаженные — заменяющие на свадьбе родных родителей жениха.

Мачеха — неродная мать.

Молочные сестра, брат — дети по отношению к детям кормилицы. Муж — мужчина по отношению к женщине, с которой состоит в браке.

Невестка — жена брата или жена сына (для матери последнего) или жена одного брата для жены другого брата (употребляется также вместо «сноха», «золовка», «свояченица»).

Отценачальник — старший в поколении.

Отчим — неродной отец.

Отчинник, отчич — сын, наследник.

Падчерица — неродная дочь одного из супругов.

Племянник (-ица) — сын (дочь) брата, сестры.

Племяш — родич, родственник.

Побочные дети — дети, происходящие не от законного супруга.

Поколение — родственники одной степени родства по отношению к общему предку.

Полнородный — происходящий от одних родителей.

Потомок — человек по отношению к своим предкам.

Прабабка — мать деда, бабушки.

Прадед — отец деда, бабушки.

Прародители — 1-я по родословной известная чета.

Пращур — родитель прапрадеда, прапрабабки.

Предок — древний предшественник по роду.

Привенчанный — рожденный от одних родителей до брака, затем признанный.

Приемный ребенок — усыновленный чужой ребенок.

Пятиюродный — родственник в 5-м колене.

Род — ряд поколений, происходящих от одного предка, а также вообще поколение.

Родители — отец и мать по отношению к детям.

Родной — происходящий от одних родителей.

Родня — родственники.

Родоначальник — 1-й известный представитель рода.

Родословие — то же, что генеалогия.

Родословная — перечень поколений одного рода, устанавливающий происхождение и степени родства.

Родство — отношение между людьми, создаваемое наличием общих родственников.

Сват, сватья — родители супруга по отношению к родителям другого супруга.

Свекор, свекровь — родители мужа.

Сводные дети — братья, сестры по отчиму или мачехе.

Свойство — отношение близости между людьми, возникающее из брачного союза.

Свояк — муж сестры жены.

Свояки — лица, женатые на двух сестрах.

Свояченица (или своячиница) — сестра жены

Семиюродный — являющийся родственником в 7-м колене.

Семья — группа живущих вместе родственников.

Сирота — ребенок, лишившийся одного или обоих родителей.

Сноха — жена сына по отношению к его родителям.

Сношенница — жена одного из братьев по отношению к жене другого.

Супруг(-а) — муж (жена).

Тетя — сестра отца, матери, жена дяди.

Троюродный — родственник в 3-м колене, внучатый.

Удочеренная — лицо женского пола по отношению к приемным родителям.

Усыновленный — лицо мужского пола по отношению к приемным родителям.

Фамилия — ряд поколений, носящих одно наследственное наименование и имеющих одного предка; род, семья.

Четвероюродный — родственник в 4-м колене.

Шестиюродный — родственник в 6-м колене.

Шурин — брат жены.

Шурич — сын шурина (брата жены).

Ятровка — жена деверя (брата мужа).

Пишем историю семьи. 1. Методические указания для студентов и писателей-любителей

 

Желающие самостоятельно написать историю своей семьи, могут прочесть Методические указания к работе над родословной, изданные Ивановским государственным энергетическим университетом имени В.И. Ленина для студентов, изучающих курс отечественной истории. Вот ссылка:
http://ispu.ru/files/u2/Pishem_istoriyu_semi_metodichka_1924.pdf

 

Кто не в состоянии написать и издать историю своей семьи или биографию человека, обращайтесь к нам. В Школе писательского мастерства Лихачева (Самара) группа филологов, писателей и журналистов создаёт великолепные биографические книги.

Обращайтесь:

Сергей Сергеевич Лихачев

book-editing@yandex.ru

8(846)260-95-64, 89023713657

Приходите: г. Самара, ул. Ленинская, 202, ООО «Лихачев»

Сбор материалов для книги «История моей семьи». Советы наёмного писателя-биографа

Если вы хотите узнать больше о своей семье и её истории, в этой статье мы собрали несколько практических советов, как можно воссоздать свою генеалогию и историю семьи.

Потом только останется нанять писателя и тот, не претендуя на авторство, на собранных вами материалах напишет книгу — историю вашей семьи.

 

Вот советы писателя-биографа

 

  1. Создайте своё генеалогическое древо

Успешное начало исследования своей семейной истории часто зависит от ваших ближайших родственников. То, с чего вы должны начать, это сделать запись всех воспоминаний о ваших родных и двоюродных братьях и сестрах, дядях, тётях, родителях, бабушке и дедушке. Расспросите своих родственников как можно подробнее обо всех родных людях. Собирайте всю доступную информацию о них, например, места захоронений, основные даты и сведения (заключение брака, рождение, смерть и т.д.), род занятий, награды, а также все другие обстоятельства жизни. Семейное древо — одна из самых важных вещей, которую вы должны сделать для восстановления истории рода. А заказать родовое дерево с сопроводительной подробной информацией о каждом родственнике — это лучшее начало всего генеалогического исследования.

  1. Поищите семейные альбомы и архивы писем, документов, наград

В семейных альбомах, если они велись и не утрачены, всегда есть много уникальных сведений и подсказок, которые могут сильно помочь в вашем исследовании истории семьи. Полезно поискать важные документы (например, свидетельства о рождении), школьные тетради, письма и дневники, фамильные ценности, коробки памятных вещей и старые фотографии. Всё, что так или иначе может рассказать об истории вашей семьи, нужно собирать и фиксировать, это очень поможет в последующем при заказе генеалогу исследования и заказе писателю книги.

  1. Начните семейную историю

Когда Вы составляете древо семьи и собираете сведения о родственниках, попытайтесь найти информационные заметки о вашей семье. Например, изучите газетные и журнальные статьи на предмет упоминаний о членах вашей семьи. Также можно поискать информацию об учебных заведениях, заметки о любопытных историях в школе, об успехах на работе, записи месту работы или службы, военные сводки или просто семейные легенды. Что, если вы — потомок знаменитой исторической личности? А если вы — родственник участника громкого исторического процесса? Эти вещи можно выявить и подтвердить только через доскональное поисковое исследование.

  1. Ищите информацию в интернете и в архивах

Почти во всех странах, включая царскую Россию, СССР и Российскую Федерацию, перепись населения (страны, города, посёлка, деревни, церковного прихода, завода, цеха, крепостных крестьян, плательщиков налога, переселенцев, по записям о рождении или смерти в церковных книгах и ЗАГСе…) и перепись личного состава (полка, гарнизона крепости, корабля, посольства, учебного заведения, тюрьмы, осуждённых или расстрелянных по приговору…) — это основной источник для исследования истории семьи. Начните поиск своих дедов и прадедов с переписей. Они сохранились в архивах. Вы должны записать их возраст, места рождения, имена, места жительства, занятия и подробные данные иммиграции, чтобы включить в своё семейное древо.

  1. Собирайте материалы от родственников, друзей и сослуживцев

Наверняка у ваших родственников есть много того, что поможет вам в  поиске. Письма, документы, подарки и многие другие вещи и сведения можно получить за один телефонный звонок. К тому же, у кого-то в вашей семье может уже есть готовая родословная или материалы, если они уже работали над историей вашего рода.

В особых случаях, если сохранились биологические материалы, можно сделать тест ДНК.

  1. «Живые воспоминания» друзей, коллег и любимого начальства

Если в своей книге об истории семьи вы хотите выделить отдельные персоны, то полезно собрать о них воспоминания близких друзей, возлюбленных, сослуживцев, начальства. «Живые воспоминания», «живые рассказы», «живые комментарии» сильно оживляют исторический, нередко скучноватый для читателя, материал, и наёмный писатель с большей вероятностью напишет увлекательную историю вашей семьи.

*****

По вашим материалам, прибавив к ним свои, мы напишем для вас книгу в жанре «История моей семьи». Делали это уже много раз и успешно. Обращайтесь:

book-editing@yandex.ru 

8(846)260-95-64, 89023713657

Лихачев Сергей Сергеевич

 

История семьи за четыре века: 1637-2017 гг. Книга, написанная с нашей помощью

 

Материалы для этой редкой для России книги собирались 6 лет. Ниже приводим выдержки из текста и отдельные фотографии

 

Моим читателям

 

Все мы получаем в наследство историю своего Рода. Она живёт в нас осознанной памятью и запечатлена ― помимо сознания ― во всём нашем существе. И очень многое в жизни человека определено ещё до рождения.

Скажем, не боясь высоких слов: родословная — то, что связывает каждого из нас с Большой Историей, с тем, что прожито страной и всем человеческим сообществом. Надо только увидеть такие связи. Это поможет каждому из нас в череде событий своей жизни отыскать объединяющий стержень смысла, понять, как события выстраиваются в судьбы.

Эти истины представляются данными раз и навсегда, настолько непреложными, что их проговаривание кажется необязательным, хуже того ― «пафосным». Но напряжённая боязнь впасть в пафос видится мне свидетельством инфантилизма. Человек, много переживший и что-то сделавший в жизни, осознаёт, что для него важно ― и не должен бояться сказать об этом.

В пору молодости, профессионального становления и подъёма к вершинам карьеры человек сосредоточен на самоутверждении, именно этому отдаёт силы ума и души. А потом приходит понимание: покорённые высоты, богатство личных жизненных впечатлений ― это далеко не всё, что определяет твоё место в мире. В том, что было до тебя, ― целые миры, неисчерпаемое богатство характеров и обстоятельств, «судьбы скрещенья», породившие то, что есть сейчас и составляет твоё неповторимое счастье жизни. И ещё: ограниченная предустановленными рамками земная жизнь всё-таки разомкнута в будущее ― благодаря детям. Прошлое нужно познать ради себя и ради них. Ведь мир так стремительно меняется, унося не только полноту ушедшего бытия, но даже те знаки памяти, которые она оставляет после себя. Собрать их ― высокая ответственность и большой труд.

Вот что я понял с течением лет ― и решил взять этот труд на себя. В первую очередь потому, что мне это по-настоящему нужно и нет без такой ответственности за свой род полноты ощущения себя как личности, полноты «самоидентификации», как ныне принято говорить.

Есть у меня убеждение: если я не соберу воедино того, что сегодня можно узнать об истории моего рода, этого не сделает уже никто и никогда. Хотя бы потому, что материальных свидетельств и живых свидетелей остаётся всё меньше и меньше. Нелёгкое дело такого собирания стало для меня настоящей страстью. 20 декабря 2010 года ― важная для меня дата: в этот день я начал работать над этими воспоминаниями, собирать материалы. Я не профессиональный историк, но открыл для себя, как это упоительно ― жить прошлым, прочувствовать и осмыслить его.

В книге, которая у меня получилась, я иду естественным путём познания себя и своих корней. Сначала расскажу о том, что пережил сам. Ведь именно из этого складывается у человека ощущение бытия во всей его прекрасной полноте и уникальности. Дорогие воспоминания, любовь и семья, труд и счастье родительства, работа и успех, важные уроки, вынесенные из жизненных перипетий ― об этом пойдёт речь в начальных главах. А затем ― погружение в океан событий и смыслов, которые отделены от моего непосредственного опыта преградами времени.

Преодолевая эти преграды, я нашёл так много того, что помогает лучше понять историю нашей страны, извечные законы человеческой жизни с её торжествующим во всех обстоятельствах созидательным началом. Ещё я понял, из чего родились, в каких почвенных глубинах обретали поддержку и силу мои жизненные принципы. Обо всём этом я хочу рассказать родным и близким людям, прежде всего ― моим детям, всем тем, кому в будущем предстоит продолжать историю нашего рода. Мне помогала в работе вера, что эту книгу будут хранить представители разных его ветвей, как раньше хранили в доме семейную Библию. Я стремился сберечь все найденные в анналах времени родные имена ― это наши предки, и других у нас не будет.

Сегодня, так много узнав о них, могу сказать с полным правом и ответственностью: мы можем гордиться своими предками! Они прожили жизнь, за которую нам не стыдно, а это во все времена было непросто. Постараемся же и мы жить достойно, пример предков нам должен помочь.

И, конечно, я надеюсь, что история нашего рода может быть интересна более широкой читательской аудитории. Ведь я старался, чтобы моя летопись получилась как можно более полной и объективной ― говоря попросту, честной. Я не подгонял фактуру под заранее известное «решение задачи», под почтенные красивые мемуарные клише. Свою миссию видел в том, чтобы сохранить каждый след минувшего, который мне дано было отыскать. Из таких граней рождается знание о нашем прошлом, общее для всех моих соотечественников ― во всяком случае, очень нужное как объединяющая сила.

Олег Соколов

 

Грань первая. Начало

 

Я родился на благословенной земле, в городе с гордым названием Владикавказ (Владей Кавказом) ― так Екатерина Великая окрестила российскую крепость, построенную в 1784 году для удобного и безопасного сообщения Кавказской линии с Закавказьем. Несколько советских десятилетий (1931‒1944 годы и 1954‒1989 годы) город носил имя Орджоникидзе, с 1944 по 1954 назывался Дзауджикау. В этих краях не один век жили и умирали мои предки. Любовь к этому городу, этой земле у меня унаследованная, врождённая и вечная.

День рождения у меня ― 15 апреля, самая середина весны, и до сих пор это моё любимое время года. Зима в Осетии довольно мягкая. Хотя в горных реках появляется прибрежный лёд, а водопады застывают голубыми ледопадами, по тёплым местам в январе можно встретить подснежники, фиалки, маргаритки. Но даже после такой зимы весне радуются как чуду. Сквозь низко нависшие тучи начинает проглядывать голубое чистое небо. Таким прозрачно-синим оно может быть только в горах и только весной. По земле бегут звенящие ручьи, с каждым днем они всё полноводнее, их всё больше. Они переполняют водой бурный весенний Терек. Птичье пение и звон капели заполняют мир, в котором так долго властвовало зимнее молчание, всё выше поднимается снеговая линия в горах.

И вот расцветают яблони, абрикосы, нектарины, тюльпаны. В конце апреля, бывает, солнце греет уже так, что можно ходить в рубашке с короткими рукавами… Вот он, этот образ-чувство, оставшийся навсегда и что-то на глубинном уровне определивший в моём отношении к жизни ― город как цветущий сад. Он весь зеленел и цвёл парками. Самый наверное старый и прекрасный парк ― тот, что заложен был в XIX веке и назывался Комендантским, Городским, Треком (в честь построенного там велодрома), Монплезиром, Пролетарским, а с 1939 года носит имя великого осетинского поэта Коста Хетагурова. Там были пруды с лебедями, павильоны и беседки, тихие аллеи, набережная вдоль Терека.

Семья, в которой я рос. Сидят (слева направо) дедушка, я, брат Серёжа, бабушка, отец, стоит мама. Город Орджоникидзе, 15 мая 1972 года

Но для меня, ребёнка, средоточием города и мира стал родной дом. Мои родители, Валерий Николаевич Соколов и Галина Ивановна Соколова (в девичестве Покровская), родились во Владикавказе. Здесь же работали ― на одном заводе, он электриком, она приёмщицей. После свадьбы молодая семья жила в доме маминых родителей, по адресу улица Комсомольская, 41. Здесь родились мой старший брат Сергей и я. Жили все в одном дворе и очень дружно (об этом особом патриархальном укладе расскажу больше в главе, посвящённой истории Покровских). А я помню дом на проспекте Мира. Это дом моей бабушки и её второго мужа Ираклия Давыдовича Одишвили, который заменил мне дедушку. Родной дедушка, Иван Иванович Покровский, умер в 1971 году, поэтому о нём я знаю только из рассказов родственников.

В душе остался по-детски субъективный и по-детски яркий образ, воплощающий для меня жизнь в этом доме: рядом трамвайная остановка, мы просыпались утром под грохот колёс и засыпали, когда проходил последний трамвай. По всем статьям ― неудобство, но удивительным образом оно придавало особую прелесть жизни в доме, трамвайный шум звучал в его уютной замкнутости как музыка большого мира.

Да, ребёнок живёт в собственном мире, всегда по-особенному ярком. И так трудно покидать его, когда этого требует судьба, воплощённая в воле взрослых! Родители после учёбы, как часто бывало в советское время, получили распределение далеко от дома, в Карелию, в город Сегежа на берегу Выгозера. Там ещё до Великой Отечественной войны построили «гигант первых пятилеток» ― Сегежский целлюлозно-бумажный комбинат. Туда отца и распределили ― работать электриком.

Карелия нам, южанам, показалась настоящей северной страной, непривычной и чужой поначалу ― но как она была хороша! Леса на камнях, покрытых мхом, карликовые берёзы и сосны, изысканно красивые. Наступишь ― моховой ковёр рвётся под ногой, под ним ― жёлтый песок. Клюква и маслята в таком изобилии, что их можно собирать сидя на одном месте. Огромные озера, чистейшие, тёмные, богатые рыбой. И среди этой красоты шла хорошо налаженная, правильная жизнь под сенью комбината-гиганта. Семье молодого специалиста предоставили жильё, правда, это была всего лишь комната в коммуналке с общей кухней, санузлом и тремя соседствующими семьями в двухэтажном, на два подъезда деревянном доме.

Дом, в котором мы жили. Город Сегежа, ул. Мира, 7

Мне казалось, все в этом доме вставали и ложились в одно время. Утром он представлялся детскому воображению кораблём, выходящим в плавание, а к вечеру «возвращался в гавань». Весь дом слышал, если кто-то поднимался по лестнице на второй этаж, о шагах за стеной и говорить нечего. Очень быстро мы научились на слух определять, кто идёт.

Мой брат Сергей пошёл в школу, которая была рядом с домом, а меня определили в детский сад № 12. Там было красиво, много игрушек, просторно ― большая игровая площадка, отдельная спальня в нашей группе. Воспитатели водили нас на спектакли и концерты, устраивали экскурсии, предлагали множество интересных занятий ― помню, как учился танцевать. Поэтому в садик я ходил с радостью. Правда, зимой приходилось добираться туда в любую погоду, часто в мороз и вьюгу, а преодолеть надо было полкилометра.

До сих пор помню: каждый день в шесть утра под гимн Советского Союза из радиоприемника меня будят, полусонного, поднимают с постели, одевают, и мы выходим на улицу, освещаемую тусклыми фонарями. Падает пушистый снег. Я иду рядом с родителями или меня везут на санках. По пути мой шарф успевает заледенеть от дыхания, иней нарастает на ресницах.

И вот мы приближаемся к дому с колоннами, который тогда казался мне огромным. Это наш детский сад. Внутри всегда было тепло, пахло ватрушками, пышной запеканкой и киселём, нас встречали воспитатели, всегда такие добрые. И друзья появились в садике, по которым успевал соскучиться со вчерашнего дня… Самый близкий друг ― Богдан. В спальне наши кровати стояли рядом, обедали мы за одним столиком. Оба с нетерпением ждали прогулки. Во дворе построили много домиков, лестниц. Особенно нам нравилось забраться в деревянную машину, «покрутить баранку». Мне не просто нравилось проводить время с Богданом ― если ему грозила опасность, я всегда защищал его, тихого, доброго мальчика.

Всплывают в памяти, но опять же какими-то фрагментами, праздники и новогодние утренники в детском саду. Девочки в образах снежинок и снегурочек. Мальчики — зайчики и красноармейцы, в островерхих будёновках, склеенных из картона. Хором мы зовём Деда Мороза. Он приходит со Снегурочкой, мы читаем по их просьбе стихи почему-то хором, как будто нет времени на сольные номера, и получаем подарки из мешка, стоящего под ёлкой.

В детском саду. Сегежа, 1977 год

Обаянию новогодних праздников противостоять невозможно и незачем, особенно в детстве. Помню, как мы всей семьей отправлялись по магазинам за ёлочными игрушками, новогодними подарками для всех домашних и за вкусностями к новогоднему столу. Домой из таких походов возвращались поздно вечером, нагруженные сумками и коробками. Предновогодние вечера посвящали украшению нашей большой комнаты и ёлки — игрушками, серпантином, сверкающим дождём, снежинками. Для всех нас это было любимое занятие. Мы с братом и мамой вырезали снежинки из бумаги, клеили их на окна и стены. Самодельные гирлянды из цветной бумаги и фольги пришпиливали к потолку. Мама учила меня делать ёлочные игрушки и прочие интересные сувениры из всего, что было под рукой. Она это прекрасно умела и вообще была большой выдумщицей. В заключение подготовки мама клала под ёлку пустой мешочек и обещала, что в новогоднюю ночь Дед Мороз собственноручно положит в него подарки. Праздничным утром, первым делом бросившись к ёлке, я находил обещанное.

А сколько радостей приносило лето! Нас часто возили в лес. Подъезжали большие автобусы (ЛАЗ-659Е, как мне известно теперь), все усаживались в них и отправлялись на излюбленное наше место. Это была огромная поляна слегка «утопленная», что позволяло воспитателям видеть и контролировать всех детей. С собой брали еду, покрывала, мячи. Мы валялись в траве, играли, ели на природе с большим аппетитом. И тихий час в такие дни отменялся ― и это особенно радовало. К вечеру возвращались домой, полные впечатлений, уставшие и счастливые.

Да, здорово жилось в садике. Но особенно любил я дни, когда мама забирала меня оттуда пораньше ― а случалось это весьма часто. Ещё продолжался тихий час, воспитательница подходила к моей кроватке и шёпотом говорила, что за мной пришли. И мы с мамой отправлялись в кафе, ели что-нибудь вкусное, пили соки. Заходили в магазин игрушек, если были деньги. Потом долго гуляли в парке. А когда возвращались домой, я бежал к друзьям показать новую игрушку, угостить конфетами и пирожными, которые купила мама.

Я был счастлив в своём мире, но снова, как при расставании с родным городом, пришло время перемен. И вот ― последний праздник в детском саду. Выпускникам дарили подарки, и главным даром был ранец с тетрадями, книгами, карандашами, ручками. С этим снаряжением я вступил в новую и очень интересную жизнь.

Выпускной день в детском саду, я посередине во втором ряду. Сегежа, 1978 г

Первый класс в школе № 1, первый день учёбы ― тоже праздник с цветами, воздушными шарами и кучей сладостей в подарок. В сопровождении родных я первый раз иду в школу. Первые впечатления ― школьное здание большое, трёхэтажное, очень впечатляющее для маленького человека, и всё мне здесь нравится.

Народу тьма — почти в каждом классе больше двадцати человек. Из окна на втором этаже выставлен репродуктор, раздаётся бравурная музыка. Отдельной кучкой стоят чистенькие, аккуратненькие первоклашки в парадной форме, с огромными букетами цветов. Впрочем, цветы были не только у них, но практически у всех учеников — этого добра, как ни странно для советского Севера, хватало. Многих детей я уже знал по подготовительному классу, с некоторыми рядом жил, но были и новые лица.

Я присоединяюсь к группе знакомых. Пока мы делимся впечатлениями и мечтами о предстоящей школьной жизни, наши родители чуть поодаль разговаривают с учителями. Потом на площадке перед школой всех учеников строят по классам. Наш класс стоит посередине, напротив центрального входа. Начинается торжественная школьная линейка. Мальчик и две девочки из восьмого, выпускного класса, в парадных синих формах с красными пионерскими галстуками, в красных пилотках и белых перчатках, торжественно проносят вдоль шеренги учащихся знамя школы. Учителя по очереди говорят о самом лучшем образовании для детей в СССР, о том, что мы должны гордиться своей прекрасной страной. И, конечно, выполнять завещание любимого великого вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина: «Учиться, учиться и учиться!» Впрочем, это говорили нам и все последующие школьные годы. Пропаганда «лучшего в мире советского образа жизни» работала как часы.

И, честно говоря, это было неплохо. Мы твёрдо верили, что живём в лучшей стране мира — и все мечты её детей обязательно исполнятся.

Наконец речи закончены, настало время первого звонка. Церемония была отработана годами. Чтобы получилось торжественно и символично, выбрали ученика первого класса и выпускника-восьмиклассника. И вот восьмиклассник вручает первоклашке колокольчик, перевязанный бантом, берёт его за руку, и они обходят строй учеников.  Первоклашка гордо звонит в колокольчик.

Затем звучит подобающая торжеству музыка и нас, первоклашек, парами ведут в школу.

Нас ждёт молоденькая учительница, Светлана Петровна Зубкова, которая только начинает работать в школе — именно с нами, с первым в своей учительской биографии классом.

А уже в ноябре нас принимали в октябрята. На торжественную линейку собрались в помещении для отдыха на втором этаже, обычном месте для таких мероприятий. Пионеры, взявшие шефство над нашим классом, торжественно прикрепили нам на грудь пятиконечные рубиновые звездочки с портретом молодого Ленина. Затем весь наш класс поделили на «звёздочки». В каждую входило по четыре-пять человек. Как правило, каждый октябрёнок занимал какую-нибудь должность — командир звёздочки, цветовод, редактор стенгазеты, санитар. С детства нас приучали к общественной деятельности и работе в коллективе.

Маршем октябрят в стране стало стихотворение замечательной детской писательницы Ольги Высоцкой «Октябрята»:

«Мы — весёлые ребята,

Мы — ребята-октябрята.

Так назвали нас не зря

В честь победы Октября!

 

Старших все мы уважаем,

Слабых мы не обижаем,

Юных ленинцев отряд —

Октябрятам старший брат!

 

Все привыкли мы к порядку,

Утром делаем зарядку,

И хотим отметку «пять»

На уроках получать!»

В этот торжественный день после школы мы гордо шли домой в распахнутых пальтишках и куртках, чтобы все видели наши звёздочки.

Когда выпал снег, после школы мы стали подолгу задерживаться на горке возле Дома культуры. Старшие ребята каждую зиму раскатывали её до такой степени, что она становилась как ледяной каток. Этот скользкий аттракцион дарил нам необыкновенную радость. После уроков, благо на улице ещё светло, мы катались с горки кто на чём: на фанерках, на портфелях и ранцах, просто на ногах с плавным перемещением на задницу. Расходились уже совсем затемно.

Я с большим желанием ходил на уроки, тщательно готовился к занятиям, с удовольствием собирал портфель. Вообще был очень старательным собранным и заинтересованным. Радовался возможности каждый день узнавать новое. Первое время нам оценки не ставили, а награждали за правильный ответ или выполненное задание бумажным значком в виде красной звездочки ― это были пятёрки. Я каждый день приносил домой не менее трёх! Учителя меня хвалили.

Первый учебный год прошёл для меня очень быстро. Каждый день проживался как праздник, и один не походил на другой.

Но я не относился к породе «ботаников», всецело поглощённых учёбой. По выходным мы с друзьями играли в войнушку, ареной действа становились полуразрушенные дома и подвалы. А ещё каждый из нас чем-то горячо увлекался ― коллекционировали монеты, значки, марки… Иногда наши забавы бывали не очень умны и попросту опасны, но не забыть мне окрыляющее чувство свободы, беззаботного веселья ― ради этого и затевались авантюры.

Однажды осенью мы, человек пять, решили поиграть в пожарников. Одни поджигали сухую траву, сначала полив её бензином, другие тушили. Я выбрал роль пожарника. На мне было новое пальто… Поняв, что под рукой нет пожарного снаряжения, я принялся самоотверженно тушить траву обновкой. После нескольких часов такой игры пальто стало неузнаваемым. К тому же запах дыма въелся в ватин навсегда… И хоть я к приходу мамы предусмотрительно спрятал пострадавшее пальто в шкаф, запах горелого выдал меня с головой. Мама быстро догадалась откуда идёт аромат. Увидев, что стало с пальто, сдержать свой гнев она не могла ― и навсегда отбила у меня желание выступать в роли героя-пожарника. Подобные забавы могли закончиться куда плачевней: бензин, сухая трава и ветер ― такое сочетание чревато настоящей бедой.

Были и менее рискованные занятия: собирали металлолом, макулатуру, сдавали сырьё в приёмные пункты и получали за это жвачки, «холодки» (сладкие витамины с холодящей сердцевинкой) или деньги, которые тут же тратили на сладости.

Мы с братом часто ходили к маме на работу.  А работала она заведующей складом, который снабжал все городские Дома быта. Это царство «дефицита» для нас было необыкновенным пространством игр и приключений (поясню для представителей новых, постсоветских поколений: дефицит — это когда спрос на товары или услуги превышает их наличное предложение). На огромном складе мы часами играли в прятки. Обычно прятались в циклопических тюках ткани и мехов, на гигантских стеллажах вообще было очень легко затеряться. Случалось, мы засыпали прямо на шкурках песцов и норок ― настоящие герои приключенческой саги, усталые и счастливые, мужественно равнодушные и к роскоши, и к лишениям…

Склад и впрямь располагался в необычном месте ― на краю города, почти на берегу Лындозера. Там в озеро впадает река Сегежа. По ней в огромном количестве сплавляли лес для целлюлозно-бумажного комбината, который находился поблизости. Мы ходили поглядеть на огромные баржи. Они шли бесконечным потоком, а мы, сидя на берегу, неустанно смотрели им вслед, завидовали людям на борту и мечтали оказаться рядом с ними.

А в мире взрослых обстоятельства менялись, готовя перемены и в нашей детской жизни. В 1979 году умер в Белоруссии дядя моего отчима и оставил ему в наследство дом. Отчим был добрым, весёлым, работящим человеком. Не обижал нас, воспитывал не сентенциями, а своим примером. Любил технику, спорт, рыбалку и лесные походы ― и нас вовлекал в свою орбиту. Я любил ходить к нему на работу. Когда он был трактористом, пахали и дисковали вместе, а для домашнего хозяйства заготавливали дрова на зиму.

Родители быстро приняли решение переехать туда, где появились свой дом и земля.

И вот поздний июньский вечер… Ночной железнодорожный вокзал, тихо подходящий к перрону поезд с охрипшим гудком, ослепительный свет фар и белый дым от тепловоза, облаком окутавший вокзал. Наш вагон со скрежетом затормозил прямо напротив здания вокзала, как раз там, где мы стояли в ожидании. Поднялись в вагон, и почти сразу поезд медленно тронулся с продолжительным гудком. Он набирал ход, а родители из-за спины проводника прощально махали своим друзьям, которые остались на перроне. Мы навсегда покидали Карелию. Я ещё не знал об этом, но, словно предчувствуя окончательность разлуки, неотрывно смотрел в окно, прощался с городом, который оставил в душе только хорошие воспоминания.

Станция Сегежа, 1980 год

Этот переезд как-то подчеркнул в моём сознании переход в новую пору жизни ― отрочество.

 

Грань вторая. Отрочество

 

Сведения о деревне Пуховичи впервые встречаются в письменных источниках XVI века. Тогда она относилась к Новогрудскому воеводству Великого княжества Литовского. В 1802 году упоминается в документах как деревня Мозырского уезда Минской губернии. Согласно ревизским материалам 1816 года владел Пуховичами в это время помещик Ф. Лянкевич. В 1885 году в деревне действовали церковь и школа. Жители занимались рыбной ловлей и торговали рыбой в Минске, Житомире, Слуцке, других городах. По данным переписи 1897 года в селе числились хлебозапасный магазин, три ветряные мельницы, трактир. Первого октября 1905 года в наёмном доме открылась земская школа.

После революции здесь всё шло по общему для страны сценарию. В 1930 году организованы колхозы имени И.В. Сталина и «Красный Берег». Хозяйствовали здесь по-прежнему основательно, работали кузница и ветряная мельница.

Как и для всей Белоруссии, временем трагических испытаний для жителей села стали годы Великой Отечественной войны. В январе 1943 года в Пуховичах базировался штаб партизанского соединения С.А. Ковпака. На льду озера Червоное была взлётная полоса. В феврале 1943 года каратели полностью сожгли деревню и убили тридцать пять жителей. Тогда в боях около Пуховичей погибли четыре партизана, их похоронили в братской могиле в центре села. В действующей армии и в партизанской войне погибли шестьдесят три жителя Пуховичей. В память о них в 1972 году установлен обелиск.

После войны с великим трудом и терпением заново строили жизнь. В 1959 году, по свидетельству очередной переписи, в селе насчитывалось 897 жителей. В центральном колхозе «Заря» действовали Краснополесский рыбный участок Мозырского рыбзавода, 9-летняя школа, Дом культуры, библиотека, фельдшерско-акушерский пункт, ветеринарный участок, отделение связи, магазин. В 1994 году насчитывалось 303 хозяйства и 827 жителей. Наша семья жила здесь с 1979 года по 1986 год. Согласно статистике, на этот период времени приходится самый пик роста населения и экономики Пуховичей, как и всей Белоруссии. Работали колхозы и совхозы: выращивали рекордные урожаи, досрочно выполняли пятилетние планы и побеждали в социалистических соревнованиях.

В 1979 году ничего этого я, конечно, не знал, просто с нетерпением ждал, когда уже приедем на новое место. Мы сошли с поезда на станции Марьина Горка, до Пуховичей ехали на автобусе. И вот улица Пионерская, дом 15. Открываем калитку ― и нас встречает сад с яблонями и сливами, они усыпаны плодами. За деревьями ― деревянный дом с покосившимся крыльцом, напротив него сарай, соединяющийся с хлевом.

 Пуховичи, ул. Пионерская 15. На фоне нашего дома. 1986 год

Пуховичи, ул. Пионерская 15. На фоне нашего дома 28 лет спустя. 2014 год

Прежний хозяин дома и сада ― дядя отчима, Михась Овсянников. В своё время он взял на себя заботу о рано осиротевшем племяннике. Михась прожил долгую жизнь, без малого век. Родился в 1889 году, с 1908 года служил в царской армии и дослужился до звания подпрапорщика. Об этом свидетельствует его мундир, который с почётом разместили в Минском краеведческом музее. На мундире не хватает одной пуговицы.

Овсянников Михась. Подпрапорщик на должности фельдфебеля в царской армии. Минск, 1912 год

Через два года после нашего переезда недостающую пуговицу мы нашли возле дома, когда вскапывали землю.

Служил Михась не где-нибудь ― числился в охранной службе царских палат, за что при новом строе был осуждён на шесть лет исправительных работ. И его, как обиженного Советской властью, во время оккупации назначили старостой. Так как деревня почти вся была сожжена, старосте разрешили жить в саду ― бывшем колхозном ― возле речки Свислочь, притока знаменитой Березины, на берегу которой погибла отступающая наполеоновская армия. В домике вместе с ним поселили лекаря-немца. В саду была пасека. Михась собирал мёд, гнал медовуху, которой упивались фашисты, стоявшие в деревне. Ходил с полицаями в рейды, присутствовал при арестах, допросах и казнях ― конечно, как свидетель, а не участник. В глазах односельчан он был предателем.

А после окончания войны Михася Овсянникова наградили орденом Красной Звезды. Наконец земляки узнали, что он помогал партизанам. Прятал в пчелиные ульи лекарства, продукты. Переплыв ночью через Свислочь, передавал в партизанский отряд ценные сведения о фашистах. В 1945 году орденоносцу Михасю дали коня и участок в двадцать соток, на котором он построил дом, завёл хозяйство. Но, видно, тень «предательства» витала над ним, деревенские сторонились бывшего старосту. Так и прожил он до глубокой старости бобылём, как говорили в старину. Но когда потребовалась помощь племяннику, взял его к себе и вырастил.

Да, в Белоруссии я попал в особый мир. Пережитое в войну со всей его трагической сложностью оставило неизгладимый отпечаток в душах, были в селе люди и семьи с непростой историей. Но за много лет они научились жить с этой памятью. В Пуховичах я прежде всего почувствовал: народ здесь простой и добрый.

Для меня самыми главными оказались, как сказали бы сегодня, проблемы социализации. Во второй класс я пошёл в белорусскую школу, причём белорусского языка не знал совсем. Конечно, поначалу пришлось нелегко. Но уже через год я получал неплохие оценки по «белорусской мове». От дома до школы было километра полтора, но это не удручало. Шли из школы обычно с новым другом Сергеем Солдатенко ― он жил ещё дальше меня, так что оставшийся километр после нашего расставания ему приходилось шагать в одиночестве. Зимой по дороге из школы мы любили срывать с деревьев забытые с осени, уже сморщенные, замёрзшие, но очень сладкие яблоки. Казалось, лучшего лакомства нет на свете!

 Сергей Солдатенко у стола рассказывает стихотворение, возле доски Олег Грихутик, за ним выглядываю я, ну и остальные мои одноклассники из второго класса. Пуховичи, 1980 год

Весёлый, озорной Сергей по характеру напоминал моего детсадовского друга Богдана. Я не помню, чтобы мы надолго ссорились, если и возникали размолвки, то ненадолго. Дружили мы с ним так, как дружат только в детстве. Расходясь по домам, прощались с чувством, будто больше никогда в жизни не увидимся.

Да, у меня появились новые друзья. Вместе с ними и старшим братом, который тоже был мне другом, столько пережито счастливых приключений!

В детстве жизнь представлялась нескончаемым, ярким, весёлым праздником. Но даже на этом фоне выделялись дни моего рождения. Стол со строем бутылок лимонада, тортом, пирожными, конфетами, фруктами… В те годы самыми популярными конфетками были «Гусиные лапки», «Раковые шейки» (обе — с кофейными начинками), кисленький «Снежок», молочная тянучка «Коровка», «Дюшес», «Барбарис», ириски «Кис-кис» и «Золотой ключик». С фруктами было сложнее — только летом начинался сезон благодати из собственного сада. Впрочем, весь год в магазинах свободно продавались яблоки. А вот мандарины, бананы или ананасы можно было достать только через знакомых или отстояв сумасшедшую очередь в магазине, если случайно оказывался там в нужный момент, когда «выбрасывали дефицит».

День моего рождения удавался независимо от особенностей реальной экономики позднего социализма. Я приглашал всех друзей и подружек. Мы не только ели всякие вкусности — то и дело вскакивали из-за стола, чтобы опробовать новенькую, только что подаренную игрушку или просто немного размяться. Долго сидеть без движения было выше наших сил.

Моя кроватка стояла так, что ранним летним утром тёплый солнечный лучик, скользя по лицу, будил меня. Хотелось тут же в одних трусиках бежать на улицу, к друзьям и подругам, придумывать удивительные новые игры. И я вскакивал, наскоро запихивал в рот булку с маслом, обильно посыпанную сахарным песком, выпивал стакан молока, натягивал шорты и бежал на соседнюю улицу, к своему другу Диме. Кричал «Димка, выходи!», пока его заспанная физиономия не появлялась в окне. Во двор не заходил — на посту у калитки несла сторожевую службу большая овчарка. Я всё время её подкармливал чем-нибудь вкусным, но лишний раз искушать собачье терпение не решался.

Наконец Димка выходил, мы уже вместе бежали будить остальных наших друзей и подруг, живших по соседству, а потом играли до позднего вечера, иногда забегая домой перекусить.

А вот ещё одно моё утро тех лет. Накануне договорились с друзьями пойти на рыбалку часов в пять утра. Как всегда, согласовал поход с мамой, тщательно приготовил накануне вечером еду и снасти. И наконец ― утро. Чуть светает, ещё не погасли звёзды, темно, тишина на улице. Чтобы не разбудить родителей, выпрыгиваю через открытое окно своей комнаты, иду будить друга, живущего по соседству. Таким чередом все и собираемся, идём через поле к речке. Трава росою холодит ноги. Речка недалеко, метров триста, её берега не видно, всё равняет густая молочная пелена тумана. Лишь за несколько шагов можно разглядеть силуэты коров и лошадей, пасущихся на выгоне ― они возникают из тумана и снова исчезают в нём. И вот мы переходим речку вброд, тихонько, чтобы не тревожить рыбу, подходим к своим уже насиженным раньше местам. Располагаемся, закидываем удочки ― одну, вторую ― и с нетерпением ждём поклёвки. Конечно, хочется первому поймать рыбу. И недолго ждать, пока определится первенство ― рыбы много, клёв всегда радует.

Часа через два уже почти не остаётся следа от туманной пелены. Солнце играет в каждой капле унизавшей траву росы, рассыпается золотыми бликами по речной глади.

Нарыбачившись вволю и хорошенько проголодавшись, мы дружно съедаем завтрак. Приятная усталость дрёмой наваливается на глаза, но дремать не приходится ― пора домой.

Потом родителям или друзьям рассказывали, у кого какая рыбёшка сорвалась с крючка. Тут уж положено у настоящих рыбаков, без фантазий и прикрас не обходилось!

В жаркие летние дни часто бегали на речку загорать и купаться.

Слева мама, справа Валя, соседка. Река Титовка, 1985 год

А ещё ― сад, который сразу поразил воображение и потом дарил нам радость. Чего только не росло в нём — и сливы, и вишни, и яблони разных сортов. В одном углу сада заросли малины, в другом кусты черной, красной, белой смородины. Несколько кустов крыжовника, грядки с клубникой, кусты чёрной рябины. Пока жили в этом доме, витаминов нам всегда хватало, поэтому выросли и я, и брат, и сестра такими здоровыми. Ели всё прямо с грядок!

Собрав по осени урожай яблок, мы всей семьей заворачивали их по одному в газетную бумагу и укладывали в чемоданы и ящики, чтобы дольше хранились. Запасов обычно хватало на зиму, даже при том, я постоянно таскал яблоки в школу и угощал одноклассников.

На углу возле дома рос наш любимый клён. Как только выдавалось свободное время, мы собирались в «штабе», залезали на дерево, где взрослым нас не разглядеть и не достать. А нам с клёна были хорошо видны подворья соседей.

Напротив нас жили бабушка Василиса, дед Василий и его немецкая овчарка Герда. Она не один наш мяч порвала, если он во время игры перелетал через забор. Но если соседи успевали укротить собаку, мяч возвращался. Старики были дружелюбны и приветливы. Всё решалось миром, люди ладили друг с другом.

Рядом с нами, справа, жил конюх Иван Гаврилка его жена доярка Маруся, двое дочерей Елена и Света и сын Вова, с ним мы стали друзьями.

Мой друг Вова Гаврилка, я и сестра Вика, слева клён. Пуховичи, 1983 год

В свободное время мы катались на лошадях ― верхом и на телеге ― благодаря особому статусу Вовкиного отца. Иван Гаврилка был на селе человек незаменимый ― целый табун лошадей у него в руках. По любой житейской надобности ― землю вспахать, что-нибудь перевезти ― все шли к Ивану, да не с пустыми руками. Вообще Гаврилка не чурался никакой работы, всегда помогал, если попросят. Частенько возвращался домой навеселе, это заканчивалось драками и скандалами с женой. Они оббегали друг за дружкой пару улиц, Маруся кричала «Ратуйце» (помогите). Потом пыл угасал, и утром, часам к четырём, как ни в чём не бывало шли они на работу ― Маруся доить колхозных коров, а Иван на свою конюшню или на очередную шабашку, откуда возвращался обычно за полночь.

Слева от нашего дома жили супруги Журанка и Жоржик, люди пенсионного возраста. Управившись к семи утра с хозяйством, подоив и накормив живность, они уходили на работу. Она работала продавцом в молочном магазине, он автокрановщиком в колхозе. Единственная их дочь вышла замуж и уехала в Минск к мужу. Но летом на выходные вся её семья приезжала в деревню ― помочь старикам. В составе семьи прибывали два внука, старший Дима, ровесник моего брата, и Коля ― моих лет. С ними мы проводили свободное время на улице, играя в разные игры, ходили на речку в лес.

Сразу за речкой начинался лес, очень красивый ― березовый и хвойный. Со времён войны там сохранились окопы. Мы ходили в лес всей семьёй. Туда шли налегке, обратно несли полные корзины ягод и грибов. На зиму варили варенье, солили грибы, сушили рыбу. А ещё нужно успеть управиться в саду: яблони, сливы, крыжовник, смородина требовали заботы. Моя трудовая школа каждый год начиналась с весны и, уверенно могу сказать, за девять лет деревенской жизни пройдена она основательно. Проливая солёный трудовой пот, я научился тому, что помогло устоять во всех будущих испытаниях. По прошествии лет понимаю: деревенские люди ― это герои труда, в деревне лентяев, кажется, вовсе не было. Белорусы ― очень трудолюбивый народ. И на каждом из детей лежала часть домашней работы. А кроме того, во время летних каникул мы ещё подрабатывали в колхозе на току. Романтика! Особенно когда оставались в ночную смену. Огромные яркие звёзды низко висели над землёй. Пахло соломенной пылью и горячим зерном ― мы ели его и под утро засыпали на этих же ещё не остывших кучах, как на тёплой мягкой перине. Ещё накануне это зерно было в колосьях, они качались над полем, впитывая щедрое солнце…

«На картошку» в селе начинали привлекать школьников с пятых-шестых классов, и продолжалась кампания с весны до поздней осени. Мы, дети, очень любили это время. Обычно собирались утром к семи возле администрации колхоза. Оттуда нас развозили по полям на бортовых грузовиках с пятью рядами скамеек в кузове. Под руководством учителей мы и свёклу с морковкой пололи, выдирая из земли проростки вместе с сорняками, и убирали колхозный картофель, а ещё ездили в молодой березняк веники для бань заготавливать. Хуже всего было убирать кормовую свёклу — тяжёлая она, зараза. Заканчивали полевые работы уборкой капусты уже после первых заморозков.

Без того, что дали моей душе эти ранние труды, насколько беднее оказалась бы жизнь! Прокалённая пыль дороги, аромат опавшей листвы в берёзовом лесу ― каждое время года открывается более ярко, глубоко, когда ты работаешь на земле. Большинство людей о земле ничего не знает, неведомы людям названия трав, деревьев, кустов, птиц, насекомых… А вот если живёшь в природе и работаешь в ней, как в мастерской (сравнение тургеневского Базарова), так многому можно научиться! Чем ближе ты к ней, тем ближе она к тебе. По песням начинаешь различать птиц, и весь мир звучит музыкой, которую раньше не слышал.

В этой музыке для меня заключён дух времени, неповторимой юности. Уверен, что тех, чьё детство и молодость пришлись на пору расцвета Советского Союза, часто гложет ностальгия по тем временам. После распада СССР мы многое потеряли, в том числе особое единение, которое даётся общим трудом, утратили естественность и близость к природе.

В нашу жизнь тех лет, полную разнородных впечатлений, естественно вписывались древние установления и традиции. Каждый год мы ждали праздника Ивана Купалы (он же купальская ночь, Иванов день).

Отмечается Иван Купала в ночь с 6 на 7 июля. Жители деревни и всего района готовились к нему заранее. Свозили в одно место на выгоне негодные автопокрышки, дрова, столы, скамейки и прочую ломаную мебель. Вкапывали в землю длинный столб. К нему пирамидой крепились длинные жерди, и всё это обкладывали покрышками Подготовка длилась неделю, каждый район готовил свой костёр. Праздновали широко, с застольями, с песнями и танцами, которым не один век. Со времён языческой древности славяне отмечали победу света над тьмой, расцвет сил природы и единство всего живого на земле. Центральное место в праздничном обряде занимает купальский огонь: его пламя способно побороть всё дурное и злое, очистить человека. В купальскую ночь природа живёт особенной жизнью, и легко поверить во всякие чудеса: в то, что у трав появляются волшебные свойства, что вода озёр и рек исцеляет и очищает. А ещё люди веками верили в разгул нечистой силы на Купалу. И потому до сих пор вешают над входом в дом крапиву или острые, колющие предметы: ни одна ведьма не осмелится переступить порог такого дома.

Это всё высокие материи, а для детей праздник был интересной игрой. В купальскую ночь по обычаю мелкие должны были незаметно подобраться к чужому костру, выкрасть припасённые для него покрышки и прикатить их к своему костру. Тем самым соперник лишался запасов горючего материала, а у нас они увеличивались, и наш костёр мог гореть дольше. Но если тебя в это время неприятель ловит, то обмазывает сажей и публично бросает в реку прямо в одежде. Такое случалось и со мной. Все охраняли свои запасы, но это не всегда получалось — очень много народа. Победителем «купальского фестиваля» считался тот район, у которого костёр был самый большой и горел дольше всех (обычно все догорали к 9‒10 часам утра). Устраивались костры так, чтобы все друг друга видели издалека, и победитель определялся без сомнений. В конце праздника уже все ходили в гости друг к другу и веселились вместе.

Праздник Ивана Купалы

Купальские костры обещают счастье, и оно приходит. Летом на всю деревню гремели свадьбы. Веселились целыми улицами, от угощений столы ломились. Всю деревню до самых окраин наполняла живая музыка, и детвора отовсюду сбегалась на эти звуки.

Зима приносила свои радости. В доме Михася была русская печь, в ней готовили в чугунках супы и каши, пекли пироги. Она и обогревала половину дома, и лечила, если случалась простуда. Я спал на большой печной лежанке, она хорошо прогревалась и сохраняла тепло до утра. Любил поваляться на печи с книжкой, особенно в непогоду.

Печка с духовкой обогревала вторую часть дома. Мне очень нравилось садиться возле её дверцы и делать письменные школьные задания под треск дров, в алых всполохах. Если полено попадалось сырое, оно шипело и брызгало искрами. Поленницы стояли во дворе, небольшие охапки колотой берёзы заносили в дом на просушку. Понятно, что дров на зиму приходилось запасать много.

Сергей, мама, я и на заднем плане сестра Вика. Наш огород, заготовка дров на зиму. Пуховичи, осень 1983 года

Подготовка к зиме была своего рода соревнованием с соседями ― кто быстрее подготовится к снегам да морозам. Готовились всю осень: возили лес, пилили, кололи, складывали поленницы.

Мы с братом ходили на каток играть в хоккей. Коньки у меня были старые, но неплохие. Мчишься на них по гладкому льду под восторженные крики деревенских мальчишек, яростно вгоняющих шайбу в ворота ― только лёгкий морозный ветерок студит раскрасневшиеся щеки. Домой возвращались в штанах почти негнущихся, заледеневших от мороза. Большего счастья в то время не было.

Очень любили строить из снега крепости, скорее это были даже снежные дома с комнатками, как у народов Севера. Внутри больших сугробов вырывали домики-пещеры. Каждый вначале устраивал домик для себя, а потом мы соединяли эти пещерки тоннелями и лазили потом друг к другу в гости. Как только на нас не обваливались эти снежные громады?! А ещё часто ходили кататься с горок на лыжах и санках.

Тёплыми зимними днями катались на лошадях. Запрягали их в сани и мчались по снежному полю. За нами снег столбом, а мы нарочно на полном ходу падали с саней прямо в пуховые сугробы. Как-то пошли на колхозную конюшню взять коня, точнее, тайком увести его на время, чтобы покататься. Зашли в конюшню, выбрали лошадь, уже собираемся выводить ― и вдруг распахиваются ворота, заходит не то сторож, не то конюх, явно выпивший. Он сразу сообразил, в чём дело, и с криком кинулся к нам, перекрыв выход из конюшни. Толкая друг друга, мы бросились туда, где заметили окошко в стене. Старшие выскочили первыми, мы едва успели за ними, но не без потерь ― одна моя галоша слетела с ноги и осталась в конюшне. Поначалу, на волне адреналина, потеря показалась нам мелочью. Потом все стали думать, как вернуть галошу. Но снова лезть в конюшню ни смелости, ни желания ни у кого не нашлось. Естественно, дома я получил взбучку за утерю имущества.

 Выпуск 3Б класса Пуховичской средней школы. 1981 год

Выпуск 4Б класса Пуховичской средней школы. 1982 год

Как-то в зимние каникулы друзья пришли ко мне домой. Нам было лет по двенадцать. Сидим мы все в комнате и мечтаем, как летом отправимся в двухдневный поход, сплавляясь по реке на плоту. Планы серьёзные и конкретные: как и из чего сделаем плот, что взять с собой из вещей и продуктов. Мама в той же комнате что-то вязала. И я, увлёкшись идеей, спросил, не откладывая в долгий ящик, отпустят ли меня в поход. Она глянула на меня и уточнила, на сколько дней. Я ответил: всего на два. Мама слегка задумалась и кивнула: «Ну, если на два, то ладно». Я был на седьмом небе от счастья. Друзья, услышав такой ответ, обрели надежду, что их тоже отпустят родители. Правда, расходясь, они всё же признавались, что опасаются отказа. Наступил июнь. Увы, мой и моих друзей летний отдых снова состоял из огорода, прогулок в лес за грибами и ягодой и семейных походов на речку. Сейчас я вспоминаю эти наши мечты и надежды с улыбкой, а тогда обиделся на маму. Обида по большому счёту несправедливая ― ведь мамина стратегия позволила все эти полгода мечтать и увлечённо готовиться к ответственному походу.

Были у нас занятия менее динамичные, требующие последовательности и сосредоточенности. Речь о том, что я, не боясь преувеличений, могу назвать коллекционированием.

Мы с братом, как многие наши сверстники, собирали разные интересные нам вещи — значки, марки, пачки из-под сигарет. Как истинные коллекционеры, радовались тому, что само приходило в руки, вели поиск, обменивались с друзьям тем, что для нас почему-либо оказывалось лишним.

Мы росли до эпохи компьютерных игр, проводили много времени на улице, жили заботами и радостями реального, а не виртуального мира, за что я до сих пор благодарен судьбе. Но всё же было интересно, да просто необходимо так или иначе выходить за пределы этой эмпирики. Предметы из коллекции были для нас знаками многообразия мира. Помня об этом, я не расстался с нашим собранием и выйдя из детства. Коллекция значков хранится у меня до сих пор. Марки я передал своим детям, они часто их рассматривают и дотошно выясняют, при каких обстоятельствах попала ко мне каждая из них. Особенная радость ― снова мысленно переживать эти обстоятельства, счастливые моменты давнего увлечения.

Наши значки

Став постарше, мы с Сергеем, как и многие наши друзья, занялись моделированием. У меня это было связано с увлечением военной историей и техникой, которое началось с рассказов родителей о дедушке. Он воевал в Великую Отечественную в танковых войсках.

Родителям как-то удавалось покупать комплекты для сборки моделей — тогда это был дефицит. Первой моделью, которую я сам изготовил, была миниатюрная копия шведского истребителя Saab 35 Draken. Этот комплект для сборки мне подарили на Новый год. Вторая модель — танк Т-34 1942 года. На день рожденья подарил его другу, но к нему приехал племянник, и моё произведение после этого превратилась в кусок пластмассы. Я взялся за восстановление, заменил ходовую часть и кое-какие детали корпуса. Так постепенно всё глубже втягивался в это дело.

Работа над каждой моделью была особенным процессом, и время на неё всякий раз уходило разное. Можно было собрать и за день, а можно — за несколько месяцев. Тут многое зависело от настроения.

Перед сборкой я узнавал историю «оригинала» — соответствующего типа техники и старался сделать свою модель похожей на конкретный самолёт, танк, корабль.

Если в плохую погоду приходилось сидеть дома, больше всего я любил смотреть по телевизору мультфильмы. У нас в те годы уже был телевизор «Рекорд». Само собой, чёрно-белый — о цветных мы тогда даже не мечтали. И выбор каналов минимальный, всего два, которые так без затей и назывались — первый и второй. Зато детских передач было в те годы уже довольно много: мультфильмы, фильмы-сказки, детские телеспектакли. Уже в те годы показывали передачу «Спокойной ночи малыши», которую я очень любил. Интересно отметить, что многие мультфильмы воображением ребёнка воспринимались как истории с живыми персонажами. Например, я в раннем детстве смотрел несколько раз «Волшебника изумрудного города», и мне казалось, что вижу на экране живых людей. А вновь посмотрев этот мультик через много лет, с удивлением открыл, что в нём действуют куклы.

Образы с телеэкрана становились примерами для подражания. Следователь Знаменский, инспектор уголовного розыска Томин и эксперт Кибрит (ЗНАТОКИ) найдут выход из любой, даже самой сложной ситуации. Берегитесь, воры, бандиты, расхитители социалистической собственности — «Следствие ведут знатоки»! Именно так назывался сериал, которому была суждена долгая и счастливая жизнь во времена Советского Союза.

Для наших милиционеров, мне казалось, не существует преград. Они работают быстро и энергично, давая отпор тем, кто «честно жить не хочет», как пелось в песне. Такие, увы, ещё оставались. Но, положа руку на сердце, без злодеев не было бы детективного сюжета, а побеждали их так решительно и безусловно, что это давало чувство защищённости, уюта нашей жизни.

А как представить эту жизнь без любимой всеми, мгновенно разошедшейся на цитаты комедии «Джентльмены удачи»! И сегодня можно услышать: «А в тюрьме сейчас ужин — макароны», или «Деньги ваши — будут наши», «Всю жизнь работать на лекарство будешь!», «Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!» Не всегда сразу и вспомнишь, откуда эти слова — настоящий фольклор!

Многие мои сверстники наверняка помнят сатирический дуэт Вероники Маврикиевны и Авдотьи Никитичны. Их тоже любила вся страна, с нетерпением ждала появления колоритных старушек на каждом праздничном «Голубом огоньке». Работали они на контрастах: Авдотья Никитична в исполнении актёра театра «Сатиры» Бориса Владимирова — простая бабуля, в меру хитрая, весёлая и совсем тёмная, но с характерной народной смекалкой. Её подруга Вероника Маврикиевна — интеллигентная старушенция, наивная, доверчивая, очаровательная и весьма воспитанная дама, образ одновременно искусственный и узнаваемый, удавшийся эстрадному артисту Вадиму Тонкову. Веселили анекдотические диалоги, простые, но действенные комические приёмы, например, характерный смех каждой из героинь, точные детали внешнего облика (на глазах публики Владимиров мгновенно превращался в Никитичну, повязав цветастый платок, водрузив на нос грубоватые очки и выдвинув по-старушечьи челюсть, а Тонков преображался с помощью ондатровой круглой шапочки, платка поверх неё и ридикюля, да ещё поджимал губы бантиком). При этом дуэт позволял себе достаточно смелые шутки — высмеивал бракоделов, дефицит, рост цен, бюрократизм, «падение нравов» и прочие приметы «застоя». Народная любовь в значительной мере защищала артистов от цензуры. Да и удачно придуманные маски защищали. Что взять с разболтавшихся бабулек — таких полстраны, в каждом дворе судачат о том о сём.

Члены политбюро приглашали звёздный дуэт для выступлений на своих «ближних дачах». Главной их поклонницей была дочь генсека ЦК КПСС Галина Брежнева.

В семидесятых «взрывали» концертные площадки СССР вокально-инструментальные ансамбли. Выходили пластинки, появлялись культовые группы и в телевизоре.

Одним из самых любимых был ВИА «Самоцветы». Их песни не только слушали, но и пели ― дома в застольях, в походах у костра. Композиция «Мой адрес Советский Союз» побила все рекорды ротации на советском радио и телевидении. Были и другие хиты с весьма романтическими названиями: «Школьный вальс», «Там за облаками», «Первая любовь», «Не повторяется такое никогда», «Снег кружится», «Как прекрасен этот мир».

В разное время в состав группы входили Владимир Пресняков-старший, Елена Преснякова, Алексей Глызин, Владимир Винокур, Андрей Сапунов, Дмитрий Маликов, Вячеслав Добрынин, Владимир Кузьмин. ВИА «Самоцветы» стал удачной стартовой площадкой для многих советских артистов эстрады, сделавших впоследствии удачную сольную карьеру. Дети СССР помнят, как под голоса «Самоцветов» начиналась любимая передача «Будильник».

Песни времён моего детства и юности живут до сих пор, их слушают, придумывают всё новые кавер-версии. Значит, есть живой отклик на чувства, которыми эти песни рождены.

Важный сюжет моей жизни начался с того, что в Пуховичах стали набирать желающих в секцию спортивного интерната по вольной борьбе. Я сразу же записался в неё и шесть лет, до самого отъезда из Белоруссии, с удовольствием и со рвением занимался. Ежедневные тренировки закаляли физически и морально. Мы ездили на соревнования, в спортивные лагеря. С нами работали замечательные люди: тренер-преподаватель заслуженный мастер спорта Лазарь Борисович Лейкин и тренер-преподаватель отделения вольной борьбы Леонид Александрович Страх.

 Лейкин Лазарь Борисович. Минск, 2011 год

Страх Леонид Александрович. Марьина Горка, 2009 год

Они учили нас преодолевать трудности, честно бороться и достойно побеждать.

Весной 1986 в Минске проходили соревнования по вольной борьбе, в которых участвовал и я. Нашу команду повезли на экскурсию в Хатынь. Утро, хоть и весеннее, выдалось мрачным, но нам было весело после вчерашних побед в соревнованиях. На трассе Минск — Витебск обыкновенный дорожный знак на синем фоне — «Хатынь 5». Повернули по указателю и вскоре увидели огромные цементные кубы с цифрами 1, 2, 3, 4, 5.

Вот мы и в Хатыни. С замиранием сердца слушаю рассказ экскурсовода. В ночь с 21 на 22 марта 1943 года партизаны обстреляли автоколонну фашистов. Погиб немецкий офицер, друг Гитлера. Рано утром 22 марта каратели ворвались в деревню. Жителей поднимали с постелей и под дулами автоматов гнали в сарай. Потом его подожгли. Люди пытались вырваться, под их напором рухнули двери сарая.  Выбегавших хладнокровно расстреливали. Погибли 149 человек, 75 из них — дети до 16 лет, самому маленькому было 6 месяцев. Нашли свою смерть и два человека из соседней деревни, которые были в гостях в Хатыни. Выжили трое — мальчики 7 и 12 лет и кузнец Иосиф Каминский. Обгоревший и израненный, он очнулся поздней ночью, когда фашисты уехали из деревни. Среди трупов односельчан нашёл своего сына, ещё живого. Мальчик умер у отца на руках.

Смотрим не отрываясь на то, что создано было после войны в память о погибших. Деревня была сожжена дотла. И теперь на месте каждого из 26 её домов — памятник-сруб, внутри которого обелиск в виде бетонной печной трубы с колоколом. К обелискам ведут тропинки под бетонными плитами. На стене каждого — таблички с именами сожжённых людей, живших когда-то в доме. Нет зелени, только серый цемент и чёрный мрамор. И ещё длинная полоска земли — летом она пылает красными цветами, но той весной мы их не увидели, по обочинам дорог ещё лежал снег.

Черная плита-крыша отмечает место, где находился сарай, в котором сожгли людей. Рядом их братская могила, на ней венок памяти со словами наказа мёртвых к живым. К обелиску ведёт дорога. Широкая вначале, она сужается и обрывается перед чёрной плитой, как оборвалась жизнь прошедших этим путём страшной ночью сорок третьего года.

За домами-памятниками — Кладбище деревень. Сюда из 185 сожжённых деревень, которые так и не возродились, привезли урны с землей.

Рядом с Кладбищем деревень — Стена Скорби, железобетонный блок с нишами, в которых находятся мемориальные плиты с названием лагерей смерти и мест массовой гибели людей. Экскурсовод рассказывает, как в лагерях смерти у детей с первой группой крови брали их ценную кровь и оставляли умирать. А других, с кровью менее универсальной, расстреливали.

Мы молча возвращаемся в наш «ПАЗик». Снова проходим через Хатынь. Всё тот же серый цемент и каждые 30 секунд звон колоколов…По трассе ехали молча, смотрели на дорогу. Не отпускало то, что увидели и узнали. Со мной это осталось на всю жизнь.

До четырнадцати лет я каждое лето хоть один месяц проводил в лагере. Вспоминаю об этом с ностальгической грустью.

Жизнь в лагере была чётко организована. Уборкой занимались дежурные по отрядам и дежурный отряд по лагерю. Мыли полы в палатах и коридорах корпусов, убирали территорию. Было и дежурство в столовой, когда за всех очищали тарелки, протирали столы, подметали пол, чистили картошку. Но зато Золушки-дежурные первыми садились есть и наливали себе по два стакана компота, тогда как все остальные скулили под дверью и ждали своего часа. Наконец звучал горн «Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед», и вожатые организованно приводили свои отряды в столовую.

Все эти картины сменяли друг друга, подобно кадрам фильма про лето и счастье, под совершенно особую «звуковую дорожку». Строгие режимные моменты — подъём, обед, линейка, отбой — сопровождались и преображались волнующими звуками пионерского горна. Ещё были речёвки (в реальности, скорее, кричалки — а для кого-то и пыхтелки):

«Кто шагает дружно в ряд?

Пионерский наш отряд!

Сильные, смелые, ловкие, умелые.

Ты шагай, не отставай,

Громко песню запевай!»

Домой привозили боевые шрамы на коленках, новые забавные выражения. И, конечно, воспоминания. Несмотря на все правила и запреты, в лагере были романтика и свобода. А ещё постоянное общение, очень искреннее, живое и интересное, именно такое, какого хотелось душе. И почти все, вернувшись домой, жили с мечтой о том, что на следующий год летнее чудо обязательно повторится!

Я не счёл бы таким уж большим преувеличением фразу: «Спасибо Леониду Ильичу Брежневу за наше счастливое детство!» Да, конечно у взрослых того времени были проблемы, но я говорю о детях.

Вот ещё одна история. Трудно как-то обобщить её смысл, может быть, она просто о том, как трудно даётся взросление, о том, как порой тяжела, но необходима и неотменима мужская ответственность. Итак, мне было лет тринадцать. Мы с мамой пошли на местный рынок в деревне, купили там три небольших арбуза и каких-то фруктов. Мне мама доверила нести один арбуз. Не прошли мы и двадцати шагов, как арбуз выскользнул у меня из рук, упал и раскололся на мелкие кусочки. Я очень огорчился, и, надеясь реабилитироваться, вызвался нести второй. К сожалению, план реабилитации не сработал: и этот арбуз разбился буквально через десять шагов. Видя мои страдания, мама, хоть и с упрёками, всё-таки отдала мне последний. Этот арбуз я нёс так бережно и сосредоточенно, как никакую другую ношу за всю жизнь. Бросая взгляды на маму, я понял, что она смягчилась, подобрела, видя мои старания. И уже дома, первым поднимаясь по ступенькам, чтобы открыть входную дверь для мамы, я споткнулся… Арбуз уже нельзя было спасти. Его падение я не раз видел во сне, словно замедленное особенной оптикой. В сновидениях я успеваю поймать арбуз, и мама хвалит меня за то, что такой верткий и шустрый стал. А тогда, наяву, не сдержав возмущения, она назвала меня «балбесом безруким».

Время шло, и всё больше появлялось серьёзных дел, которые делали меня как будто ровней взрослым. В пятнадцать лет, как уже сложилось прежде, в летние каникулы пошёл работать в колхоз. С председателем мы жили по соседству, он меня хорошо знал. Знал, в частности, и то, что я хорошо ориентируюсь на местности, все колхозные поля мне известны, да и с лошадьми умею управляться. И на этот раз он предложил мне ответственную работу сразу на всё лето ― возить по полям агронома. Эту молодую девушку, только что окончившую институт, направили в наш колхоз. Мне выделили коня по кличке Цыган с длинной чёрной гривой, необходимую сбрую и телегу. Конь был очень высокий, спокойный, не любил быстрой езды.

Цыган, запряжённый в телегу, готов к работе

Счастью моему не было предела. К тому же, поскольку выезжать приходилось рано, в семь утра, мне разрешили держать коня в нашем дворе. Мама не возражала, чтобы он пасся на нашем большом огороде (который это животное и затоптало в благодарность за доверие).

С понедельника по пятницу мы ездили по полям, отбирая пробы пшеницы, ржи и других культур для направления в лабораторию. А в выходные дни я садился верхом на Цыгана, мы с друзьями ехали на речку купаться и купать лошадей. Брат Сергей в это время служил в Германии и частенько в конвертах с письмами присылал мне наклейки с изображениями красивых женщин и иностранных авто ― ими тогда было модно оклеивать чемоданы, холодильники, машины. Эти символы красивой жизни я отдавал знакомому парню постарше, шофёру Мише ― взамен он учил меня водить ГАЗ-51, на котором работал. Я очень хотел освоить вождение, да и просто посидеть за рулём было радостью.

 Газ-51, первая машина, которую я научился водить

Мы договорились о таксе ― за одну наклейку мне разрешалось ездить пять минут. Однажды в очередной раз пришёл на урок вождения. Осень, дождь, грязь. Как всегда, отдал наклейку Мише, он сказал: «Ну ты покатайся минут пять вон на пустой площадке, а я рядом в столовой перекушу. Ключи принесёшь». Миша ушёл. Я трогаюсь и езжу, как всегда, кругами. Но не даёт покоя идея поездить восьмёрками ― всё же какое-то разнообразие. И я попробовал. На площадке мне с восьмёрками оказалось тесно, и я выехал на обочину дороги, где ходят стада коров. Машину потащило с дороги через месиво грязи пополам с навозом и стало засасывать всё глубже и глубже в перепаханное поле, словно в болото. Я не сдавался, всё жал на педаль газа и надеялся на чудо. Но чуда не произошло. Из колхозной столовой, крича и размахивая руками, бежал любитель наклеек. У столовой росла толпа зевак: люди вышли после обеда покурить и с огромным удовольствием наблюдали теперь за происходящим. Михаил бегал по дороге взад и вперёд, объясняя, что мне делать, чтобы выбраться. Я выполнял все команды, но безрезультатно, только собирал всё больше зрителей. Наконец Миша снял свои сандалии и с отборным матом пошёл по навозной жиже к машине. Я быстренько перелез из кабины в кузов, чтобы отдалить встречу с разъярённым другом. Вскоре машину вытащил подъехавший трактор, а я на ходу выскочил из кузова, дал дёру и не являлся на глаза Мише недели две.

Подошло и для нас с друзьями время более подробно изучать женскую природу, для чего мы в субботние и воскресные вечера стали ходить к нашей общественной бане. Окна на первом этаже были закрашены белой краской, но кое-где были открыты форточки, просветы, иногда и стекло наружное разбито — а внутренние стекла не закрашивали. И мы, прильнув к этим щёлкам, всё пытались рассмотреть сквозь клубы пара, что же там происходит.

Иногда мы узнавали кого-то из одноклассниц, которые в выходные частенько ходили в баню с мамами. Интересно было даже не столько посмотреть на них — всё равно ничего нельзя было разглядеть сквозь пар, — сколько поприставать к ним на следующий день в школе, задавая неприличные вопросы, вгоняющие их в краску. Правда, и доставалось нам от девчонок учебником или даже портфелем по голове, но это, как говорится, неизбежные риски.

Частенько перед уроками физкультуры мы с мальчишками прокрадывались к женскую раздевалку и, выключив свет, влетали гурьбой в темноту. Раздевалки у нас находились в бомбоубежище без окон. В темноте каждый из мальчишек пытался нащупать кого-нибудь из противоположного пола и, несмотря на визг и удары кулаками, правда не сильные, так, для приличия, залезть своими шаловливыми ручонками куда только возможно.

Стоит сказать, что о строении человеческого организма мы имели в те годы весьма смутное представление. Это сейчас детки с малолетства могут без труда найти в интернете фотографии обнажённых мужчин и женщин и даже порноролики. В наши годы ничего этого, конечно, не было. Мы даже не догадывались, что есть на свете порножурналы. Наше половое воспитание ограничивалось созерцанием в музеях обнажённых мраморных статуй. И сексуальность наших игр проистекала скорее из любопытства, исследовательского интереса.

Бесшабашные забавы, метания, увлечения — сквозь время всё видится как часть жизни, часть тебя, от которой невозможно отказаться, которую нельзя забыть.

Переносясь в сегодняшний день, скажу: после долгого отсутствия я снова приехал в Белоруссию только зимой 2014 года на встречу выпускников нашей школы. Когда поезд Адлер ― Минск приближался к станции Пуховичи, самые разные чувства, воспоминания и ожидания одновременно владели мной. И вот я схожу с поезда. Мороз 22 градуса, поселковая гостиница холодная, старая, полы и двери скрипят. Утром взял такси и поехал по своим «военным тропам». Встреча выпускников состоялась первого февраля и ознаменовалась бурным застольем до утра с весёлыми беседами и танцами. Ранним утром меня отвезли в гостиницу ― в 10 часов отходил мой поезд. Провожала меня одноклассница Наташа Балаховская. Ностальгическая тоска по прошлому была удовлетворена. Её сменила согревающая душу благодарность за то, что мне довелось снова встретиться с детством и ранней юностью. Ничего не исчезает, прошлое остаётся с нами ― иначе не осталось бы и нас, какими нас сделала жизнь.

 

Грань третья. Юность, молодость

 

Мы уехали из Белоруссии в феврале 1987 года.

26 апреля 1986 года произошла авария на Чернобыльской АЭС. Расположена атомная электростанция на территории Украины, но от Пуховичей это недалеко.

Взрыв на четвёртом энергоблоке АЭС был подобен по воздействию мощной «грязной бомбе» — основным поражающим фактором стало радиоактивное заражение. Радиоактивные материалы разнесло на огромные расстояния, а вблизи от места катастрофы последствия были самыми тяжёлыми ― и при этом не сразу ощутимыми. Когда в Пуховичах узнали об аварии, люди поначалу особо не волновались. О масштабах трагедии и степени опасности официально не сообщали, а самостоятельно оценить этого никто не мог. О случившемся говорили между прочим, сельчан больше заботила посевная. И всё-таки уже в первые дни некоторые из тех, кого особо ничего не держало в деревне, уехали, но таких осторожных нашлись единицы. Настала летняя пора, созревал урожай, наливалась соком лесная ягода. Как всегда, в эту пору люди приезжали в дома отдыха, санатории и лагеря, которых много было близ нашей деревни. Мы знакомились с ровесниками, заводили друзей, играли в футбол и волейбол. У нас, подростков, чернобыльские события вызывали только интерес, как всё, что из ряда вон. А вот взрослые всё больше тревожились, осознавая опасность. Приезжали эвакуированные с территорий в радиусе двухсот километров от эпицентра, становилось ясно, что закрывать глаза на беду нельзя.

Авария изменила судьбы тысяч людей, и наша семья была среди них. Так как отчим работал вахтовым методом в тюменском городе Лангепас на трубоукладчике, на укладке газопровода, на семейном совете вся семья решила туда переехать. Как-то удалось быстро продать дом. Хорошо помню чувства, с которыми поднимался по трапу ТУ-154. О расставании с прошлым не жалел, будущего не боялся, хотелось перемен. И не только особенности возраста (пожалуй, всем подросткам знакомо стремление вырваться из круга привычной жизни, увидеть новые края) были тому причиной. Я устал от деревенской жизни с её вечными трудами и заботами — их становилось всё больше по мере того, как я взрослел. Оказалось, так просто сбросить этот груз! Самолет за шесть часов перенёс нас через всю страну — из Минска в Нижневартовск. Прилетели вечером. Спускаясь по трапу, сразу почувствовали, что такое сибирские сорокоградусные морозы. Без уговоров мамы, из здорового чувства самосохранения мы кутались в шарфы и прятали руки поглубже в карманы.

Сели в «вахту» — автобус, который ехал до Лангепаса. По дороге я с жадным любопытством смотрел в окно, в протаявший от дыхания глазок. Но за ним виделась только нескончаемая чёрная тайга. Вдали горели факелы нефтяных вышек. Через два с половиной часа езды по заснеженной дороге мы прибыли на место. Автобус подвёз нас к общежитию, в котором жил отчим ― одноэтажное деревянное здание комнат на двадцать, с общим длинным коридором и вахтёром у входа. Шли в общежитие мимо деревьев, у которых кора скрипела и лопалась от лютого мороза. Снег, словно живой, повизгивал под ногами при каждом шаге, иней мгновенно покрыл не только шарф, но и ресницы.

Первое время наша семья жила во временно предоставленных двух комнатах. А месяца через два нам выделили вагончик. Город только начинал строиться, вагончик тогда приравнивался к отдельной квартире, хотя мало напоминал капитальное жильё. Мы от души радовались, что не придётся скитаться по общежитиям, что в нашем жилище есть центральное отопление и вода — не надо каждое утро бежать за дровами и к колодцу. В вагончике навели идеальный порядок. Он приобрёл жилой, уютный вид, а самое главное — в нём было очень тепло. На Севере учишься в полной мере ценить это величайшее благо.

Восьмой класс я заканчивал уже в Лангепасе. И здесь мне повезло со школой. Здание новое, большое. В коллектив влился быстро. Поток приезжающих не иссякал, в основном — молодые семьи с детьми всех возрастов. Люди ехали на Север со всех концов Союза — и очень дружно жили здесь, на «малой земле», как принято было говорить.

Через два года наша семья получила четырёхкомнатную квартиру — на шестом этаже, с большим балконом.

 Город Лангепас. Посередине фотографии дом, шестой этаж оранжевый балкон ― квартира, в которой мы жили

Наконец-то у меня появилась своя комната, в которой я любил проводить время с друзьями, играть на гитаре, слушать магнитофон.

Наш дом располагался в очень хорошем месте, в центре города. Рядом театр, магазины, городская площадь, на которой проходили все праздники. Зимой здесь ставили ёлку, вырастали ледовые городки и горки. Ежемесячно сдавались здания для размещения культурных, развлекательных, спортивных учреждений. Город рос не по дням, а по часам. Летом мы ходили на рыбалку — щуки на спиннинг ловились одна за одной. Ходили за грибами, за кедровыми шишками. Молодёжи — и не только ей — было чем развлечься в любое время года.

И всё-таки, когда я в 1987 году закончил восемь классов, не захотел остаться в этих суровых местах. Продолжать учёбу решил во Владикавказе. Родители этого не одобряли. Но как не швартуй корабль к пирсу, надёжно закрепляя его канатами и якорями, всё равно настанет время, когда он уйдёт в плавание. В пятнадцать лет я оставил родной дом, чтобы отныне самостоятельно выбирать свой путь.

В аэропорту Минеральных Вод меня встретил двоюродный брат Игорь — сын тёти Любы, старшей маминой сестры. Мы сели на рейсовый автобус и через три часа были во Владикавказе. Тетя Люба с мужем дядей Васей, дочерями Жанной и Оксаной и сыном Игорем жили на улице Морских Пехотинцев. А ещё во Владикавказе по-прежнему жили бабушка с дедушкой, мамин брат дядя Петя с женой Тамарой и тремя детьми — сыном Володей, дочерями Светланой и Леной.

Было с кем уже на месте обсудить будущее. А это было для меня очень важно, потому что открыт я был многим возможностям. В детстве мечтал быть водителем, мороженщиком, космонавтом, работать на шоколадной фабрике, чуть позже очень хотел стать спортсменом, по-детски верил, что профессия даст доступ к желанным благам жизни. А юношей романтически стремился стать моряком. Разделяли это желание и двое моих близких друзей. Мы собирались поступать в мореходку, отправиться в Махачкалу или Астрахань и когда-нибудь вместе уйти в плавание. Осуществил мечту только один из нас, его тоже звали Олег. Но это было позже, а в первые владикавказские дни я ещё не болел морем. Посоветовавшись с родственниками, решил поступать в строительное училище, СПТУ-5 — учиться на плиточника-облицовщика.

 На фоне ПТУ-5. Владикавказ, 2013 год

Училище находилось в новом городском районе под названием «БАМ», на улице Астана Кесаева, 10. Из окон учебных классов открывался завораживающий вид на Казбек. В тёплые солнечные дни многие из нас под мерно текущие рассказы преподавателей засыпали — не от скуки, просто атмосфера на занятиях была такая доброжелательная, свободная, по-домашнему расслабляющая.

Коллектив преподавателей исповедовал благородные педагогические принципы. Стремились не только обучить нас строительным профессиям, но и дать базовое общее образование, воспитать любовь к своему городу, своей стране. Конечно, во многом это определялось личными качествами и взглядами директора. Владимира Игнатьевича Подстановкина назначили на эту должность в 1985 году. Раньше он служил в армии, много лет работал военным руководителем, в училище преподавал математику. Был хорошим организатором, его команда сумела создать условия для того, чтобы мы учились эффективно и с радостью.

Историю преподавал Феликс Заурович. Этот особенный предмет я любил, ждал его уроков с нетерпением. Он мог часами рассказывать о прошлом родной Северной Осетии, об основании Владикавказа, о древних аланах, далеко уходя от темы урока. Мы с большим вниманием слушали его рассказы, погружаясь в их особенный мир.

С самых первых дней в училище я сдружился с Сергеем Мазуром, Маратом Томаевым, Михаилом Бораевым, Эдуардом Цораевым, Эльбрусом Харебошвили и другими ребятами. До сих пор мы поддерживаем связь: созваниваемся, переписываемся, встречаемся. Нам есть что вспомнить о своей ранней юности. Всей дружной пятёркой ходили на товарный двор разгружать вагоны ― денег подзаработать. Платили по три рубля каждому, и нас это вполне удовлетворяло. Один раз мы разгружали вагон с халвой. Коробки — килограммов по десять. Кто-то из нас уронил такую коробку, и она развалилась. Мы её спрятали и, пока работали, подкреплялись понемногу халвой из своего тайника. Закончив разгрузку, получили обещанные три рубля на каждого и коробку халвы в презент. Конечно, мы её взяли, хотя уже смотреть не могли на это восточное лакомство. И, возвращаясь с товарного двора, ели понемногу, кусок за кусочком, запивая водой. С тех пор я халвы не ем — при любой попытке сразу встают перед глазами этот вагон и пропитанные маслом коробки.

Летом с двоюродным братом Игорем на мотоцикле Ява ездили по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси. Когда обогнёшь подножие Казбека, открывается величавая панорама вершин-«пятитысячников», покрытых снежными шапками. А с перевала далеко внизу видны зелёные луга, быстрые горные речки, виноградники. Иногда срывались в Тбилиси просто поесть мороженого — оно там было особенно вкусным. Останавливались у нашего дяди в старом городе. Это удивительное место. Каменные мостовые, старинные постройки из глины и камня, увитые виноградом, синагога, мечеть, армянская церковь. Неповторимо многообразие этого мира, и создаётся из него единство, чувство полноты и гармонии жизни, неспешно текущей здесь из века в век. Всё это невозможно забыть.

Часто ездили на рыбалку с ночёвкой. Выезжали обычно вечером. Ехать нужно было километров за сто к бурной реке Фиагдон. Когда совсем темнело, по огню костра в поле находили стоянку чабанов и оставались там на ночлег. Нас всегда встречали дружелюбно, поили чаем, отводили место в хижине. Мы, впрочем, были неприхотливы и не доставляли особых забот. Устраивались на полу, на охапке сена, укрывались тулупом. На рассвете, когда туман ещё окутывал землю плотной пеленой, мы продолжали путь к реке. Возвращались всегда с хорошим уловом форели. Рыбалка в бурной, шумной реке — а таковы все реки Северной Осетии — занятие не из лёгких. Реки берут начало из горных родников, ловля форели в них продолжается круглый год и прекращается только после сильных дождей до спада и осветления воды. Традиционная снасть — трёхколенное бамбуковое удилище с двухметровой леской. Поплавок не предусмотрен, и потому рыбаку приходится тяжело. Он ориентируется только на ощущение удара, а это непросто при сильном шуме реки. Наш успех во многом определялся навыками Игоря. Он, как и его отец, был настоящим профессионалом в ловле форели, да и других рыб, водящихся в этих реках: жереха, белого амура, толстолобика, голавля, линя, сазана, леща, рыбца.

В феврале ходили в горы за черемшой. Дядя Вася знал хорошие места. Нужно было ехать рейсовым автобусом, потом попутным грузовиком, а напоследок пешком подниматься высоко в горы.

Черемша — это дикий чеснок, первый знак весны на Кавказе. Февраль как раз самый сезон, чтобы её заготавливать. Собирают деликатес для себя и на продажу. Черемшу любят практически все — люди разного возраста, достатка и социального положения. Но не всякий идёт за ней в горы. У кого есть возможность купить черемшу, тот не станет её собирать. Заготовка черемши — тяжёлый труд. Нужно тяпкой разгрести снег и выковыривать из мёрзлой земли зелёные жгутики, а потом тащить их в огромном мешке за спиной. На хороших местах можно набрать треть того, что вообще сможешь нести. За килограммом черемши в лес никто не ходит ― это промысел.

Из походов я возвращался на проспект Мира, 51, в дом бабушки с дедушкой, где жил все годы учёбы. Я уже рассказывал, что помню его с первых лет жизни, и с каждым годом он становился мне всё дороже. Место прекрасное, в ясную погоду из дома можно увидеть снежные вершины гор, и глаз от них не оторвать.

Город Владикавказ

Дом двухэтажный, построен буквой «П», при нём типичный кавказский двор. В глубине двора — бюст Сталина.

 Проспект Мира, 51, где мы жили. Владикавказ, 2005 год

В праздники накрывался общий стол. Утро начиналось с разноязычного гомона — в доме жили осетины, грузины, армяне, персы, русские, евреи. Языком общения был русский, расцвеченный разными акцентами. Большие ворота выходили из двора на проспект. Днём там не было свободного места на лавочках — мужчины почтенного возраста, и мой дедушка в их числе, играли в нарды, в шахматы, обсуждали последние новости.

Я и сейчас люблю бродить в воспоминаниях по хорошо знакомым улицам. Представляю, как ехали в конном строю мои предки терские казаки в бой или после боя по улицам города, основанного ими в далеком прошлом. Шагаю по главной улице — проспекту Мира, любуюсь бурлящим Тереком, разделившим город на левую и правую части. Стою у Лебединого озера в центре городского парка, который помню с детства, слышу духовой оркестр — он и в реальности до сих пор играет по выходным.

Городской парк во Владикавказе. 2001 год

Да, юность во Владикавказе была прекрасна и беззаботна, вот только я всё время помнил, что пора твёрдо становиться на ноги. Искать свой путь среди перипетий начавшегося времени перемен было трудно. И в жизни владикавказской молодёжи, кроме обычных радостей юности, была тёмная сторона — криминал, пьянство, как и везде в те годы.

И ещё несколько общих соображений о социологии молодёжных отношений и особенностях моего человеческого становления, моего темперамента. Со сверстниками я всегда не просто ладил — жил одной с ними, полной общих радостей и приключений жизнью. Но необходимость по-мужски утверждать себя в мире никто не отменял. И она по мере моего взросления становилась всё более настоятельной.

Дошкольником ни с кем не дрался — во всяком случае, не помню столкновений и конфликтов ни в садике, ни во дворе. А вот в школе поединки стали частыми. Я совсем не был задирой, но меня, признаю, было легко спровоцировать на драку.

Когда мы переехали в Белоруссию и я пошёл во второй класс, в новой школе меня никто не знал. В скромном мальчике никто не ожидал встретить рыцаря чести (или бретёра, это как посмотреть). А я обид не сносил. За неожиданный толчок в спину, за обидное словцо, за обвинение в трусости мог, не раздумывая, въехать. Побеждал в драках не всегда, но в большинстве случаев, а поражения не выбивали из седла. И занятия спортом укрепляли наступательный дух. Так что дрался в среднем заметно чаще своих сверстников, за что мне регулярно попадало от педагогов и родителей. Бывало, за день в моём активе накапливались две-три стычки, посещение кабинета директора и запись в дневнике с вызовом родителей в школу.

На переменах в итоге конфликта с каким-нибудь старшеклассников мне назначалась очередная встреча после уроков. Когда выходил из школы, натурально трясло от страха, ясно было, что почти неизбежно меня изрядно отдубасят. Но отступать было некуда. Уже в то время   слезу выбить из меня было сложно.

Дрались на пустыре за школой. Собиралось человек 10‒15 болельщиков, любителей зрелищ. Я падал и вскакивал, бил, попадал, пропускал удар, падал и снова вскакивал. Бывало, один глаз уже почти не видел, нос был разбит, губа кровоточила, но я снова и снова шёл вперёд. В какой-то момент замечал в глазах соперников страх, еще немного — и я их дожимал!

После таких встреч я сидел с друзьями на школьном футбольном поле ещё минут двадцать, приводя себя в порядок и обсуждая происшедшее. А потом шёл домой, по пути придумывая историю с падением на уроке физкультуры.

После четвертого класса мама покупала мне сразу по два костюма и трое брюк, а ещё около десяти галстуков. Символы принадлежности к пионерской организации в битвах рвались на клочки, особенно когда я находился сверху на лежащем сопернике. Он, видя перед собой концы галстука, хватал зубами и отрывал уголки.

В училище драки, обставленные вполне по-взрослому, случались тоже нередко и по причинам, которые казались тогда очень серьёзными. Такой причиной могло стать слово, некстати сказанное либо то, которое дали и не сдержали. Требовали сатисфакции за оскорбительное поведение, наглость, хамство, высокомерие, жадность, за всё, что не подобает нормальному парню. Конечно, многие поединки вспыхивали из-за девушек. Гуляя вечерами с избранницей, важно было продемонстрировать свой авторитет среди завсегдатаев улиц, это было непросто, порой опасно, если дело происходило в чужом районе. Чтобы обошлось без приключений, считали мы, нужно было быть просто нормальным правильным пацаном, хулиганить и драться без страха, уметь дружить и веселиться. Тогда и на чужой территории ты встречал друзей, таких же правильных пацанов. А девушки после таких прогулок начинали ценить твоё умение ладить с людьми, защитить себя и свою подругу.

Драки казались естественной частью нашего образа жизни, мы как-то и не рефлексировали по этому поводу. Во всяком случае, они помогали решать конфликты и давали чувство, что ты отстоял как мог свою честь. А ещё позволяли испытать страх и наслаждение, яркие и незабываемые, как при первой близости с девушкой. Эти битвы закаляли нас для тех испытаний, которые ждали во взрослой жизни.

После окончания училища по специальности я не работал, хотя успешно прошёл трёхмесячную практику — не где-нибудь, а в Западной Сибири, в Сургуте. По итогам практики мне присвоили квалификационный разряд — самый высокий из получаемых по специальности после конца учёбы. Я его получил единственный из всей группы. Этим, конечно, можно было гордиться. Но так или иначе в родном городе я не видел перспектив — плохо с трудоустройством, да и продолжать учёбу негде. В Краснодаре я бывал раньше, сохранил об этом городе хорошие воспоминания и теперь решил, что там смогу работать, учиться, найду возможности для реализации себя во всём.

В мае 1989 года я приехал в Краснодар. До сих пор помню, как мой вагон остановился напротив киоска «Союзпечать» слева от вокзала.

Вышел из вагона и первым делом в этом киоске купил газету с объявлениями для поступающих в вузы. День я посвятил поиску жилья. В снятой наконец-то комнате, поедая бутерброды и запивая их молоком, начал изучать газетные объявления из раздела «Куда пойти учиться». Выбрав место учёбы, на следующее утро двинулся навстречу своей судьбе. Первая попытка поступления в выбранный институт на экономический факультет успехом не увенчалась. Приёмная кампания уже заканчивалась, время поджимало. Узнав о недоборе в Краснодарский техникум железнодорожного транспорта, подал документы туда, и меня зачислили на заочное отделение факультета «Вагонное хозяйство». Сразу пошёл на курсы проводников и через два месяца уже работал на железной дороге.

В техникуме я учился 3 года и 10 месяцев. На первом курсе преподавали математику, физику, русский язык, литературу. Со второго курса начиналось знакомство со специальными дисциплинами — материаловедение, техническая механика и прочее. Это уже было гораздо интереснее, и я понимал, что специальные знания пригодятся в будущей работе. Старался самостоятельно и добросовестно делать все задания, курсовые работы и чертежи. Вообще учёба в техникуме мне нравилась, он стал первой ступенькой на лестнице профессионального роста.

Первые годы самостоятельной жизни научили справляться с житейскими проблемами. Квартиры снимал поближе к местам работы и учёбы. Ещё одно обязательное условие — столовая неподалеку, так как готовить себе было не с руки. В столовой меня как постоянного клиента знал весь персонал, так что я получал всё свежее и усиленную порцию. Зимой старался не брать положенные выходные — уезжал в очередной рейс другой бригадой. Первое время снимал что подешевле — летние времянки-«флюгарки». Они отапливались углём, я привозил тонны три угля на зиму, так и переживал холода, раза два чуть не угорел. Тогда мне казалось, что в Краснодаре самые холодные и бесконечные зимы в России. Потому и старался зимой проводить как можно больше времени на работе, при казённом тепле. Да и зарплата благодаря этому была больше, чем у всех коллег. Мерный перестук колес успокаивал, помогал забыть о бедах и заботах. И сегодня эта магия сохраняет власть надо мной — люблю ездить в поезде уже не как служащий железной дороги, а как пассажир, свободно выбравший способ передвижения.

После курсов проводников нашу бригаду определили на рейс в Волгоград. Бригада сложилась многонациональная: армяне, азербайджанцы, русские. Из рейса в рейс я постигал нюансы профессии, всё лучше узнавал коллег. На дворе стояли девяностые, в стране царила неразбериха. Необходимые жизненно важные товары были сплошь в дефиците. Люди не впадали в уныние и старались извлечь из хаоса некую пользу для себя, а заодно наладить хоть какой-то товарообмен. Из Волгограда везли мясо, икру, трикотаж, «белизну», из Краснодара — водку, сигареты, вино. Вышло так, что я сумел быстро вписаться в эту реальность как в родную стихию. С тех пор знаю: я способен в любых обстоятельствах не просто выжить, но обратить эти обстоятельства себе на пользу, победить и достичь своих целей. Очень быстро заработал на свой первый автомобиль ЕРАЗ — купил его по случаю у соседа. Намучился я с этим чудом техники, хотя машине было всего три года. Продал её через два года и приобрёл БМВ-316. Это уже совсем другое дело. Тогда я считал, что воплотил все свои мечты. Но оказалось, что это только начало. Чем больше приобретаешь, тем больше нужно усилий, чтобы просто сохранить имеющееся.

В это время самым близким человеком, а потом и другом стал для меня мой коллега Пётр Сеннов. Его родители-врачи воспитывали сына как потомственного интеллигента, он закончил музыкальное училище по классу аккордеона. Пётр, как и я, работал проводником, но разительно отличался от коллег. И эта «непохожесть» порой оказывалась практически полезной. Его оценки происходящего, его советы в некоторых случаях заставляли смотреть на события с новой, совсем неожиданной стороны и подсказывали правильные решения, да попросту выручали в трудных обстоятельствах. Именно он помог мне освоиться на стезе проводника. Пётр не был асоциальным фриком, как говорят теперь. Он хорошо играл на гитаре. К нему тянулись люди очень разные, но он всех понимал и был сам интересен им — настоящая душа компании… Пётр умер молодым, и жизнь его оборвалась трагически. Всё-таки не выдержал этот особенный человек сокрушающего давления времени.

Сейчас, вспоминая Петра, думаю: неизбежны потери, но всегда есть надежда, что на смену утраченному придут обретения. Без одного не бывает другого, иного пути обновления жизни нет.

В 1994 году я закончил железнодорожный техникум и переводом поступил на заочное отделение Ростовского государственного университета путей сообщения, на факультет «Строительные машины».

 Ростовский государственный университет путей сообщения

После окончания техникума учиться в университете оказалась не так трудно, как я ожидал. От пятилетней учёбы впечатления остались самые пёстрые. Процентов двадцать из предлагаемых к изучению предметов ничего общего с будущей профессией не имели. Были и некомпетентные преподаватели-халтурщики, которые преподносили материал неинтересно. На их лекции время тратить не хотелось.

Но по большей части наши наставники знали и любили свой предмет, сам процесс преподавания, лекции и практические занятия проводили на совесть. И много требовали от студентов ― для нашего же блага.

На заочном отделении ВУЗа народ всегда собирается разношёрстный. У нас на факультете особую группу составляли студенты-бюджетники. Стеснённые в средствах, но умные ребята, они держались вместе, не пропускали занятий. Другая группа — дети обеспеченных родителей, ребята не столь отчаянно целеустремлённые, но вполне толковые.

И, наконец, непонятная публика, те, кто мог бы спокойно учиться не только на любом другом факультете, но и в каком угодном вузе, потому что учёба таким в принципе безразлична, им просто нужен диплом.

С четвёртого курса началась практика, её разрешалось проходить по месту жительства при отделении железной дороги. По традиции, после окончания вуза многие остаются работать там, где проходили практику. Я перевёлся в Новороссийское ВЧД ― вагонное депо. География рейсов сразу значительно расширилась: Москва, Санкт-Петербург, Воркута, Мурманск… Было интересно — новые города, новые люди, новые пейзажи за окном. Возвращаясь из рейса, с нетерпением ждал следующего. В то время мы, вольные проводники, не понимали, как можно ходить на работу каждый день по одинаковому расписанию, по одним и тем же улицам. Перспектива такого однообразия приводила нас в ужас. Часто рано утром в окно вагона я смотрел на людей, идущих на работу в то время, как наш поезд проносился мимо. И не хотел оказаться на их месте, как и они, наверное, на моём. Видимо, и они, и я находились там, где должны были быть.

Работу проводника я всё-таки рассматривал как временную, удобную для студента и при этом не лишённую романтики. Удачно вышло, что эта «романтика» давала мне зарабатывать на жизнь. Увлекала и особая атмосфера, связанная с железной дорогой. Это отдельный мир, своего рода анклав: своя медицина, милиция, войска, прокуратура, зона отчуждения земли…

От этой обстоятельной временности я всё-таки постепенно шёл к более фундаментальному обустройству жизни. В 1994 году ко мне в Краснодар приехала мама. Она тяжело болела, хотела быть поближе ко мне и к нужной ей медицинской помощи — она каждые полгода ложилась в больницу. Я к тому времени приобрёл маленький турлучный домик ― примитивную мазанку без условий для нормальной жизни, нужную мне только для прописки в Краснодаре. Маме мы после недолгих поисков купили дом на улице Чкалова, вместе с ней и сестрой там жил и я. Старался маме во всём помогать. А она, даже когда ей было очень плохо, всё хлопотала, по мере сил пыталась взять на себя часть забот своих детей, хотя мы с братом уже прочно стояли на ногах. Она не могла по-другому. 13 февраля 1998 году мама ушла от нас. Ей было лишь сорок девять лет. В сердце образовалась пустота, которая никогда не заполнится. Мама единственный человек, которому я мог открываться до конца, делиться всеми радостями и печалями. Мамину нежность, заботу, сострадание, неустанный труд ради нас мы, её дети, не забудем никогда и постараемся, чтобы наши дети с любовью помнили о ней.

Скажу здесь несколько слов о тех, с кем навсегда связан любовью к маме, памятью о ней и нашем детстве.

Мой старший брат Сергей родился 26 декабря 1967 года во Владикавказе. После школы поступил в Минское строительное училище № 25, получил профессию столяра-плотника. Служил в ГДР, получил в завершение своей воинской карьеры звание старшего сержанта и должность заместителя командира взвода. После армии вернулся во Владикавказ, работал по специальности, женился. В 1989 году у него родился сын, которого назвали Паша, в 1993 году ― дочь Аня. В 2006 году по нашему совместному решению его семья переехала в Краснодар. Сергей трудится в моей фирме. Начав с должности монтера пути, затем стал прорабом. Он добрый, ответственный и надёжный человек, на которого я всегда могу положиться. Сергей много сделал для развития нашей фирмы, и в строительстве нашей дачи в станице Крепостная его заслуга очень велика. К брату и его семье испытываю самые тёплые чувства, готов помочь ему во всём и знаю, что эта любовь взаимна.

Сестра Вика была долгожданным ребёнком, общей любимицей. Она с детства очень добрая, даже слишком, честная, доверчивая, в жизни ей не раз мешала эта несовременная простота души. Мы очень любили помогать маме в воспитании Вики, стирали, гуляли с малышкой, водили в детский сад, в школу. Все вместе ходили на речку, в лес, мы были рады, что у нас такая весёлая, послушная сестрёнка.

Закончив школу, Вика поступила в Кубанский техникум экономики, потом работала в Краснодаре бухгалтером. В 2000 году познакомилась с будущим своим мужем Олегом, уехала к нему в город Королёв Московской области, там и сыграли свадьбу. В 2002 году у них родилась дочь, которую назвали Беатриса.

Каждый год мы все собираемся в Краснодаре на родительский день. То, что связывает нас, ничто и никто не может разрушить.

 

Грань четвёртая. Труды в XXI-м веке

 

Начинался новый век, всё человечество вглядывалось в своё будущее. И в моей жизни то время ознаменовалась важными переменами. Я женился, стал главой семьи. Рассказ об этом впереди, пока только скажу: новая ответственность отныне сказывалась в каждом моём решении, в каждом деле.

Именно в рубежном 2000 году я успешно закончил университет путей сообщения. Ещё до этого, в 1999 году, ушёл из проводников и поступил в мобильно-восстановительный отряд при МЧС на должность мастера по строительству. Задача отряда ― мобильное строительство объектов, необходимых при спасательных операциях, а как только позволит развитие чрезвычайной ситуации ― восстановление систем жизнеобеспечения.

Когда взрыв газовой трубы в больнице города Лабинска разрушил лечебные блоки, наш отряд восстановил их за сутки, пусть во временном варианте. Благодаря этому больница не переставала работать с полной нагрузкой. Мост через реку Абин, разрушенный паводковыми водами, восстановили за двенадцать часов, и по нему пошли автоколонны гуманитарной помощи для жителей прилегающих районов. Десятки чрезвычайных ситуаций предотвратил наш отряд, и при этом удалось сохранить немало человеческих жизней. Ради этого мы работали. А то, что нас награждали медалями, похвальными грамотами за добросовестный труд, активность и самоотдачу ― значимое, но не первостепенной важности обстоятельство.

В 2000 году меня с повышением перевели в город Ейск. Получил ответственную должность главного механика в Ейском управлении водопроводов. Через три месяца переехала ко мне жена с ребёнком. И здесь всё пришлось начинать сначала ― поселились на съёмной квартире.

Управление в то время возглавлял Олег Иванович Канцирский. Он сразу ввёл в курс дела и чётко поставил задачи. Я с первых дней работы на новом месте познакомился со всеми проблемами водопроводной системы Ейского района и принялся за их решение. Удалось подобрать хорошую команду, которая вполне профессионально следила за состоянием технического оборудования и автомобильного парка, своевременно и качественно его ремонтировала ― и оно работало бесперебойно. Это стало залогом успешного строительства новых участков водопровода и устранения аварий. Механик ― это профессия, требующая постоянного профессионального совершенствования. И я всё время учился, повышал квалификацию. У меня технический склад ума, развитая длительная память, изрядная физическая сила и выносливость ― качества, необходимые хорошему механику, и профессия мне по-настоящему подходила. Часто приходилось работать в нестандартных ситуациях ― и это мне близко, я всегда умел в таких обстоятельствах быстро принимать нужные решения. А ещё приходилось много ездить ― участки разбросаны по всем населённым пунктам Ейского района. Главным инженером управления работал тогда Фёдор Степанович Иващенко, замечательный человек и специалист, который всегда словом и делом помогал решать самые сложные вопросы, отец двоих сыновей, уроженец Ейска, безгранично любящий свой город и Краснодарский край. С ним, заядлым охотником и рыболовом, в свободное время мы ходили охотиться на утку, зайца, фазана, кабана, ездили на лиманы рыбачить на тарань и судака.

В 2001 году наша семья получила двухкомнатную квартиру, а я стал заместителем главного инженера в Ейском управлении водопроводов. Отвечал за техническое направление предприятия, это значит ― обеспечивал эффективность проектных решений, подготовку производства, эксплуатацию, ремонт и модернизацию оборудования, отвечал за повышение квалификации рабочих и ИТР, за высокое качество конечного результата. Инженерная разработка и новации в обеспечении безопасности, сохранности рабочих узлов и материалов очень скоро дали предприятию ощутимую экономию.

В 2002 году меня пригласили на работу в Краснодарское отделение Северо-Кавказской железной дороги на должность заместителя начальника по капитальному ремонту путевого хозяйства Краснодарского края. Недолго думая мы всей семьей переехали в Краснодар.

Работа на железной дороге всегда интересна. Я к тому времени отдал этой работе немало лет, знал многое и многих. Более того, обрёл опыт руководства людьми, решения сложнейших задач на разных ― и не последних ― должностях. Такой «запас прочности» помог мне с уверенностью начать новую работу. Главным было сработаться с коллективом, и это получилось.

Проезжая станции и разъезды, на перегонах и мостах мы видим людей в оранжевых жилетах с арсеналом инструментов: в руках у них большие молотки с длинными рукоятками, кувалды, лопаты… Они занимаются ремонтом путей, народ называет их путейцами.

Монтёр пути ― одна из самых массовых профессий на железной дороге. Профессия требует физической силы, выдержки, специальных навыков и разного рода знаний. Чтобы строить и ремонтировать железные дороги, надо хорошо знать свойства грунта и балластных материалов, разбираться в способах укладки шпал и рельсов, уметь закреплять их, выполнять множество других операций. Характер труда меняется, на дорогу приходят современные высокопроизводительные путевые машины, и надо быть готовым к переменам.

В 2004 году в Краснодарском отделении Северо-Кавказской железной дороги, где весь объём работ выполнялся на закрытых перегонах, в сутки ремонтировалось в среднем 600 м пути при максимуме 900 м. Во время закрытия перегона плети сваривали на длину блок-участков, заменяли стрелочные переводы и путь открывали для движения пассажирских поездов со скоростью 100 км/ч и грузовых ― 80 км/ч. После проведения таких «окон» обязательно выполняли повторную выправку пути после его обкатки поездами, это делалось с применениями комплекса машин. Для увеличения выработки путевых комплексов я как заместитель начальника должен был обеспечить надлежащую подготовку машин зимой, организацию их технического обслуживания летом.

Так, подчиняясь цикличности природных явлений, проходили месяцы и годы ― в основном посвящённые работе. Возвращаясь домой поздно вечером, я только успевал пожелать спокойной ночи сыну и жене. Невозможны при такой работе и полноценные праздники с выходными. Я не жалуюсь, а констатирую факт: жизнь в таком ритме была для меня органична ― потому что содержательна. Я с огромным удовольствием осваивал новый опыт, учился у своего непосредственного начальника Фарида Галимзяновича Шакирова. Всё уверенней чувствовал себя в избранном деле, и это как будто привлекало новые возможности.

В 2005 году Московская компания «Ремпуть» предложила мне должность заместителя генерального директора Краснодарского филиала «Стройпуть-Кубань». Работа по сути не отличалась от предыдущей, но это уже была частная компания. И занималась она проектированием и строительством не государственных железных дорог общего пользования, а веток, принадлежащих именно частным предприятиям: портам, элеваторам, заводам.

В этой фирме я проработал год ― и открыл своё предприятие ООО «РемстройПуть-С», которое возглавляю до сих пор. К решению о самостоятельном плавании пришёл нелегко. Многие заказчики, с которыми я работал, представляя москвичей, по разным причинам прерывали отношения с «Ремпутём» и прямо говорили, что хотели бы сотрудничать с моей фирмой, если такая появится. И, конечно, опыт работы всё отчётливее оформлялся в продуманный бизнес-план, «дорожную карту» нового самостоятельного дела.

С начала своей истории «РемстройПуть-С» проектирует, строит и ремонтирует подъездные железнодорожные пути.

У меня, собственно, не было денег даже на регистрацию фирмы, не говоря уже о расходах на аренду офиса, оргтехнику, транспорт, зарплату сотрудникам. Предстояло решить и множество иных вопросов: как составить бизнес-план, в каком направлении и какими методами развивать дело, как подобрать и мотивировать персонал. И не было возможности детально, плодотворно обсудить с кем-то свои планы ― дело не в конспирации, а в том, что непросто найти понимание. Поначалу просто сбивала с толку реакция людей на попытки поделиться замыслами: «это ведь особая сфера, узкоспециализированная деятельность, круг заказчиков ограниченный, так много конкурентов» и другие не очень конструктивные комментарии. Я прежде всего нашёл для себя достойные ответы на эти вопросы, а после мог с гордостью отвечать и другим: «Да, мой чётко сформулированный план, мои ясные представления о конкурентах и грамотный маркетинг сделают своё дело». Эта моя уверенность оказалась решающим фактором, который помог найти сподвижников. В сущности, моему предприятию требовалось не так уж много людей: главный инженер, мастера, бухгалтер, проектировщики, главные инженеры проектов (ГИП) и бригады монтёров пути. И нашлись единомышленники, готовые воплотить мои планы в реальность. Я каждому объяснял, что первое время не будет золотых гор и вообще эти горы вырастут нескоро. Меня смущало, что они в ответ весело кивали, соглашались почти с каждой фразой и, видимо, принимали мои слова за шутку. Вроде бы не о чём волноваться: я честно предупредил обо всём, а дальше решать им. Но всё равно их беспечность как будто налагала на меня дополнительную ответственность. Ведь каждый из них должен был кормить семью и не мог себе позволить работу «на общественных началах».

Руководящий состав ООО «РемстройПуть-С». Слева направо: финансовый директор П.Н Демченко, главный инженер А.А. Стадченко, я, начальник участка И.В. Кузнецов, прораб С.В. Холодов. Краснодар, 2006 год

Как бы то ни было, собралась необходимая для начала работы команда. Александр Александрович Стадченко работал до этого в разных структурах РЖД, имел огромный опыт в обслуживании путевого хозяйства. И под руководством Игоря Васильевича Кузнецова уже были построены километры железнодорожных путей.

Наш проектировщик ― бывший ГИП Омского проектного института железных дорог и мостовых сооружений Геннадий Константинович Гаголинский. Безукоризненно выполненные им проекты определяют высокий уровень ремонтно-строительных работ, выполняемых нашей фирмой. Большой опыт и профессионализм позволяет ему практически всегда доказывать правильность того или иного решения в случае разногласий между нами.

Живёт Геннадий Константинович в станице Крепостная, что в 40 км от города Краснодара, в красивом месте у подножья гор, на берегу горной речки, с недавних пор уже по соседству со мной.

 Геннадий Константинович Гаголинский (слева), мой главный инженер проектов. Станица Крепостная, 2009 год

Теперь я приезжаю и прихожу к нему в гости уже как сосед ― и один, и со своими сыновьями. Вместе ходим за грибами, топим баньку, отдыхаем от городской суеты. Геннадий Константинович и его супруга очень гостеприимные люди. После баньки обязательный чай с лесными травами. За распитием горячего чая спокойные наши беседы переходят в жаркие споры на разные темы.

Но это уже лирическое отступление, показывающее, впрочем, как тесно переплетены в моих отношениях с коллегами деловые интересы и дружеские чувства. Вернёмся к моменту, когда команда сформировалась и можно было начинать дело. Я заключил договоры. Получив первый транш, потратили его на покупку материалов, инструмента, оборудования, аренду.

Самое главное ― мы решили не изобретать велосипед. Вообще изобретать ― удел немногих, тех, кто для этого рождён, кто верен изобретательскому призванию даже вопреки обстоятельствам и здравому смыслу. Это как врождённое хроническое заболевание. Ошибочно считать, что судьба награждает изобретателя творческим наитием. Напротив ― наказывает. Изобрести ― одно, а воплотить в жизнь и получить заслуженные дивиденды ― совершенно другое. На это уходят годы упорного труда, и за это время многие ломаются, бросают свою затею. Выживают и добиваются своего единицы. И, как правило, они платят за это очень высокую цену. Жизнь научила меня, что надо правильно использовать уже открытое, созданное. А что касается новых бизнес-идей ― я согласен давать их любому хоть каждый день, и вполне качественные идеи, за небольшие комиссионные, но не я буду воплощать их в дело.

Очень существенна для становления моего дела была поддержка человека, с которыми меня связывают давние профессиональные и дружеские отношения ― бывшего коллеги по Краснодарскому отделению Северо-Кавказской железной дороги Валерия Павловича Стеченцева. Сейчас наши встречи уже не такие частые, но всегда очень плодотворные.

Через четыре года работы фирмы мы окрепли так, что большинство проблем решалось «по накатанной».

Юбилей моего друга, главного ревизора Управления Северо-Кавказской железной дороги Валерия Павловича Стеченцева (в середине), заместитель ревизорского аппарата по Краснодарскому краю Геннадий Викторович Яковец (слева). Краснодар, ресторан «Престиж», август 2010 года

За годы, что существует предприятие, мы сделали многое. Построили и отремонтировали железные дороги для ЗАО «Новошип» и ООО «ИПП» в Новороссийске; ЗАО «Завод им. Седина» и ООО «КубаньМеталлобаза» в Краснодаре; ООО «Торговый дом ВВВ» в Лабинске Краснодарского края; ООО «Абинский Металлургический завод» в Абинске; ООО «РусджамКубань» в Крымске; ЗАО «Тихорецк-Нафта» и ЗАО «Газпром» в Тихорецке; ОАО «Лукойл», ОАО «Роснефть» и для многих других солидных заказчиков.

Конечно, такой перечень даёт мне и моим коллегам основания для гордости, понимание того, что мы делаем важное, стоящее дело.

 Строительство железнодорожных путей на объекте ОАО «КубаньМеталобаза» (так называемое «ночное окно»). Станция Краснодар, 2006 год

А.А. Стадченко и я на выгрузке вертушки

Слева направо ― начальник участка А.Л Геращенко, я, начальник базы Л.Н. Омельченко. Станция Кисляковка, 2007

 Строительство железнодорожных путей и нефтесливных эстакад на ООО «ГазпромтрансКубань». А.А Стадченко (слева), я и начальник хопер-дозаторной вертушки ОАО «РЖД» ПМС-141 Н.П. Бондарев. Станция Кисляковка, 2007 год

 Строительство железнодорожных путей на объекте ОАО «Черномортраснефть». Станция Тихорецк, 2011 год

Строительство и развитие железнодорожных путей на станции и сортировочного парка в преддверии Олимпийских игр. Станция Адлер, 2014г. 

В 2005 году фирма производила реконструкцию подъездных железнодорожных путей на заводе им. Седина. Там я познакомился с директором ООО «Транс-ЖД» Николаем Васильевичем Лычёвым, который на заводе ведал всем, что связано с железной дорогой и локомотивным хозяйством. Человек он был интересный, с большим жизненным опытом. Нас с ним сблизили не только рабочие моменты (профессионал он безупречный), но и общность взглядов на многое в жизни. Мы стали близкими друзьями, часто ездили на рыбалку в его родную станицу Дядьковскую, где жила мама Николая Васильевича. Красота там удивительная ― озёра, впадающие в лиман, ночевки на берегу, уха на костре, рыбацкие истории. Что может быть лучше такого отдыха?

 Я на рыбалке в станице Дядьковская, утренний удачный улов. Сентябрь 2011 года

 Я, Н.В. Лычев, А.А. Стадченко, фото перед рыбалкой. Станица Дядьковская, сентябрь 2011 года

Не так часто, как хотелось бы, встречались мы с Николаем Васильевичем. Всегда кажется, что для общения с близкими людьми бесконечно много времени впереди, его можно отложить на будущее. И вдруг мгновенный слом идущей привычным чередом жизни ― у моего друга случился инфаркт. Но вроде бы обошлось, выкарабкался. Только беда не приходит одна. Умерла его мама, и этого Николай Васильевич не перенёс. В марте 2014 года он умер от инсульта. Я об этом узнал слишком поздно, проститься с другом не довелось. Всю жизнь Николай Васильевич отработал на заводе. И не пришлось ему, выйдя на пенсию, насладиться рыбалкой, «поболеть» всласть ― он страстно любил футбол. Да и просто отдохнуть.

Да, всю полноту жизненных впечатлений можно обрести, занимаясь любимым делом ― найти друзей и единомышленников, почувствовать захватывающий ритм каждодневной работы и счастье заслуженного отдыха, самоотверженности и самоограничения. Иногда судьба дарит удивительные сюжеты, позволяя прийти с созидательной миссией в места, связанные с твоей собственной жизнью и судьбой. Осенью 2013 года наша фирма заключила договор с трамвайным депо Владикавказа на ремонт трамвайных путей. Кто бы мог подумать, что этот участок окажется прямо напротив бывшего бабушкиного двора между улицами Кирова и Джанаева! Мальчишкой я, цепляясь за проходящие трамваи, катался по этим путям. А теперь мне предстояло в качестве директора фирмы руководить их ремонтом. Я навестил тётю Любу и других своих родственников. Мы съездили на кладбище. Ну и радостям жизни отдали дань: наелись осетинских пирогов, наигрались в дурака, я купил на центральном базаре черемши, грибов. Просто ездил по городу, по тем самым трамвайным путям, сфотографировался на память у своего училища.

Из Владикавказа отправился в Адлер, где нам предстояла особая работа. К началу зимней Олимпиады в Сочи планировалось построить и реконструировать более двухсот километров железнодорожного полотна. Значительную часть этого объёма успешно выполнило ООО «РемСтройпуть», работая на станции Адлер. Мы внесли свой вклад в поистине историческое дело.

В 2010 году моё предприятие заключило договор на техническое обслуживание ОАО «Туапсинский морской торговый порт».

Порт расположен в бухте на Кавказском побережье Чёрного моря, в центре города Туапсе. В порту имеются внутрипортовые железнодорожные пути общей протяжённостью 3338 погонных метров и почти две тысячи метров подкрановых путей общей протяжённостью 1951 погонных метров, установлены прикордонные и тыловые портальные краны. Порт работает со странами Европы, Ближнего и Среднего Востока, Африки, Южной, Юго-Восточной и Восточной Азии, Северной и Южной Америки. Сейчас он занимает второе место по объёму грузооборота в России.

В том же году заключили договор с Туапсинским Балкерным терминалом «ЕвроХим». «ЕвроХим» ― крупнейший в России производитель минеральных удобрений, входит в тройку европейских и в десятку мировых лидеров отрасли. Это единственная химическая компания в России, которая объединяет добывающие, перерабатывающие предприятия, логистические компании и сбытовую сеть по всему миру. Его внутрипортовые железнодорожные пути протянулись почти на 1300 метров, подкрановые ― почти на 1900.

К партнёрству с этими крупнейшими предприятиями мы шли около трёх лет. Договоры с ними принесли не только финансовый успех, это было большое репутационное завоевание.

Из истории становления моего бизнеса я вынес несколько очень важных уроков. Для того, чтобы открыть своё дело, нужны прежде всего удача и большой запас знаний, необычайно высокая работоспособность и настойчивость. Если сойдутся эти условия ― в путь, и пусть дорогу осилит идущий.

Многие мечтают сколько-то заработать и потом всю жизнь отдыхать, получая дивиденды. Но это рискованный вариант при нынешней нестабильности в мире. Много работать ― самый надёжный вариант сохранить и приумножить благосостояние.

А ещё многие уверены: если и существует честный бизнес, то не в нашей стране, у нас богатым нельзя стать без обмана и воровства. Но такими рассуждениями люди зачастую маскируют свою лень и пассивность. Говорят ещё, что образование не конвертируется в богатство, и это несправедливо. Стоит подумать о том, так ли уж высоко качество этого неоцененного образования. В мире жёсткой конкуренции надо целенаправленно формировать свои профессиональные навыки, чтобы они оказались востребованными на рынке труда.

 На экономическом международном форуме, я и другие руководители предприятий, а также губернатор Краснодарского края Александр Николаевич Ткачёв, министр экономического развития и торговли Российской Федерации Герман О́скарович Греф, полномочный представитель президента Российской Федерации в Южном федеральном округе Дмитрий Николаевич Козак, глава муниципального образования город Краснодар Владимир Лазаревич Евланов, первый заместитель главы администрации Краснодарского края Александр Александрович Ремезков. Обсуждение одного из важных инвестиционных проектов. Сочи, 2005 год

 Сергей Львович Крылов, российский певец, шоумен, актёр, и я на бизнес-встрече. Краснодар, 2013 год

Бизнес встреча и мастер класс в «Крокус Сити Холл». Я и Хакамада Ирина Муцуовна — российский политический и государственный деятель, кандидат экономических наук, писательница, радиоведущая и телеведущая. Москва, 2014 год

 Гоша Куценко, актёр театра и кино, я и Лариса Викторовна Вербицкая, диктор и телеведущая, на бизнес-встрече в «Крокус Сити Холл». Москва, 2014 год

Так что огульного очернения российского бизнеса я принять не могу. С другой стороны, мой опыт говорит: бизнесом можно с успехом заниматься лишь в том случае, если принимаешь определённые правила игры. Он несовместим с безоговорочной честностью. Вопрос в том, как далеко человек готов зайти, приспосабливаясь к давлению обстоятельств.

И ещё: не надо бояться падений, самое главное — уметь подниматься после них.

 

Грань пятая. Моя семья

 

А теперь — рассказ о тех, кого люблю, за кого несу нелёгкую, но счастливую ответственность. Эти чувства вдохновляют меня на работу, на всё, что делаю в жизни — и на создание этих воспоминаний. Речь о моей семье, жене и детях.

В детстве и ранней юности в моей насыщенной жизни как-то не находилось места нежным чувствам к представительницам прекрасного пола. Время и силы уходили на серьёзные дела — учёбу, спорт, настоящую мужскую дружбу, домашние трудовые повинности сельского мальчика. И всё-таки нельзя сказать, что я совсем не знал романтических порывов. В детском саду одна девочка мне так нравилась, что это навсегда впечаталось в память. Есть фотография, на которой мы с ней вместе. На такие снимки смотришь с улыбкой, но и с особенным острым, горьким, счастливым чувством. Всё в прошлом, не получило никакого продолжения — но остаётся с тобой. Это, думаю, сознаёт и чувствует каждый, вспоминая свою первую любовь.

В восемнадцать лет природа взяла своё, и началась череда моих романов. Они были яркими, но короткими, я искренне влюблялся, но как-то не представлял долгой и счастливой жизни ни с одной из своих девушек. На первом месте снова были учёба, работа, житейские заботы — например, что уж тут скрывать, мечта о приобретении своего угла. Главным для меня была самореализация, всего в жизни хотел добиться сам, своими способностями и трудом.

С Еленой я познакомился в феврале 1997 года в Санкт-Петербурге. Мы с ней часто вспоминаем, как это случилось. Наша первая встреча произошла в удивительных декорациях.

По долгу службы я и раньше не раз приезжал к невским берегам. Видел много красот и в пригородах, и в самом Питере — Петергоф, Ораниенбаум, Павловск, Царское Село, Михайловский замок, Русский музей, летний домик Петра I. Просто гулял по городу, смотрел, как разводят мосты на Неве. Как человека с инженерным мышлением, меня по-особому впечатляло движение огромных частей мостовых сооружений, подчинённых людской воле.

Февраль в Петербурге не очень располагает к прогулкам и осмотру городских достопримечательностей. Но и в такую пору неповторимый город может раскрыться тебе так, что никогда этого не забудешь. Холодным февральским днем я отправился в Эрмитаж. Там в многочасовой очереди за билетами на Дворцовой площади впереди меня стояли две девушки, у одной из них — Елены — была длинная коса. Задал ей какой-то вопрос, начался разговор. Девушки преподавали в гимназии, Елена вела историю в четвёртых — седьмых классах. Оказалось, её родители, как и я, живут в Краснодаре.

По музею в тот раз я ходил один. Постоял перед леонардовской Мадонной Литтой. В Рыцарском зале, глядя на оружие, доспехи и кареты, словно перенёсся в прошлое. Специально нашёл «Чёрный квадрат» Малевича — и не смог постичь его значительности, хотя допускаю, что какая-то символическая глубина в этой геометрии есть. Выйдя из Эрмитажа, столкнулся с Еленой, и мы пошли гулять по Невскому проспекту, делясь впечатлениями. Бродили весь вечер по небольшим улочкам, «впадающим» в Невский проспект. О них Елена знала очень много интересного. Оказалось, она просто живёт историей и искусством, и Питер даёт ей счастье знакомства со своими театрами, музеями, выставками, концертами. Это её город, хоть она не коренная петербурженка. Мне было очень интересно с ней.  Кроме эрудиции, открылись и доброта, воспитанность, удивительная внутренняя гармония Елены. А во мне, думаю, её привлекала жизненная энергия, всегда хорошее настроение, юмор. Мы встречались во время моих частых приездов в Петербург. Вскоре, закончив учёбу, Елена приехала к родителям в Краснодар жить и работать. Тогда мы оба уже думали о том, чтобы соединить свои жизни.

Вообще-то её семья — родители, брат и бабушка — переехала в Краснодар из Петропавловска, что в Северном Казахстане, только в ноябре 1996 года. Они ещё обустраивались на новом месте. Брат Елениной бабушки Николай Фёдорович Кряжевских был мэром Краснодара до декабря 1996 года. Он и помог родным перебраться в Россию.

В родословной моей жены на уровне частной жизни воплотились перипетии большой истории. Один из прадедов воевал в первую мировую в чине унтер-офицера. Прабабушка Елена, гласят семейные предания, происходила из семьи крупного фабриканта и до замужества жила в Западной Украине (вроде бы и до настоящего времени в Полтаве сохранились остатки фабрики, принадлежащей Елениным предкам). У них было двое детей и небольшое хозяйство, за которое их раскулачили и сослали в Северный Казахстан. Так семья Лукашенко оказалась за пределами России.

Семья Кряжевских (девичья фамилия Елениной бабушки Зои Федоровны) также жила в Петропавловске, они происходили из сибирских казаков. Прадед, железнодорожник, начальник станции, в конце войны был арестован и сослан в колымские лагеря на пять лет. Его преступление состояло в том, что он с железнодорожных путей собрал рассыпанное зерно в мазутное ведро. После возвращения с Колымы прадеду приходилось браться за самую чёрную и низкооплачиваемую работу, и прожил он недолго. Предки со стороны Кряжевских похоронены на старом кладбище в Петропавловске.

Предки со стороны Долгих (линия отца) тоже сибирские казаки. Они принадлежали к зажиточному семейству, попали под полное раскулачивание и оказались в Казахстане. В Петропавловске держали хозяйство и вели торговлю. В семье отца было трое детей. Две девочки, Рая и Надежда, учились в Питере и живут там с семьями до сих пор. Отец Елены остался помогать родителям в Петропавловске и уехал оттуда только после смерти своей матери Александры Ефремовны.

Мы решили пожениться зимой 1998 года, но болезнь и смерть моей мамы заставили забыть обо всех планах и надеждах. В это тяжёлое время мы всегда были вместе. Елена помогала по дому, и сестра Вика, ещё школьница, была под её присмотром. После маминой смерти в феврале 1998 года моя невеста переехала в наш дом на улице Калинина Так они и жили там почти всё время вдвоём с сестрой — я уезжал по работе часто и надолго.

В октябре 1998 года наконец сыграли свадьбу. Она была довольно скромной, немноголюдной — родственников и у меня, и у Елены немного. После свадьбы наша жизнь мало изменилась: я продолжал ездить в командировки, а Елена жила с Викой в нашем доме. Весной 1999 года сестра уехала на север к старшему брату, а мы продали дом. А 7 июля 1999 года родился наш старший сын Никита.

Нелегко говорить на вечные темы — кажется, всё давно уже сказано. Мне удалось сделать многое — и, может быть, главное — из того, что я хотел бы осуществить в жизни. Но именно с рождением детей пришло понимание того, что жизненное предназначение исполнено. Самое высокое счастье дарят мне мои сыновья, в них — продолжение моей жизни, жизни нашего рода. Для меня они главные адресаты того послания, которое я хочу вложить в свои мемуары.

Итак, родился Никита рано утром 7 июля 1999, на рассвете, в роддоме № 5 города Краснодара. Вес новорождённого 3950 граммов, а рост пятьдесят шесть сантиметров!!! Он был с самого начала жизни очень спокойным и самостоятельным мальчиком, почти не доставлявшим хлопот. Так и идёт до сих пор — Никита всегда старается сам решать возникающие в его жизни вопросы, во всём помогать родителям. Хотя, конечно, не обошлось и с ним без хлопот, бессонных ночей — режущиеся зубки, высокая температура, детские травмы. Характером Никита очень похож на Елену, недаром они люди одного знака Зодиака. И к маме он, конечно, очень привязан.

Когда наш мальчик научился говорить, то первое время называл себя Кека. Так это имя и закрепилось за ним — мы иногда до сих пор так зовём его между собой. А в 2011 году наш младший сын Глеб дал Никите второе домашнее имя — Тити. Говорить Никита начал очень рано и очень много. Любил, когда ему читали книги. Его любимые герои Муми-тролль, Винни Пух. С года знал наизусть некоторые детские стихи Агнии Барто.

Зимой 2000 года, как я уже рассказывал, мы втроём переехали в Ейск, где мне предложили хорошую работу в Ейском управлении водопроводов, которым руководил Николай Фёдорович Кряжевских. В апреле 2000 года Никита пошёл в детский сад. А жена начала работать вместе со мною ― юристом. Мы часто вспоминаем этот тихий провинциальный город на Азовском море: жили недалеко от лимана, часто ходили купаться. Никита очень боялся воды. До трёх лет ни под каким предлогом мы не могли затащить мальчика в море. А в три года отдали его заниматься плаванием. К шести годам он стал заправским пловцом и даже мог самостоятельно купаться в море. Я не мыслю жизни без спорта, его закаляющих нагрузок. Большим счастьем было вводить детей в этот мир. Старшего сына с первых лет его жизни учил играть в шахматы, в бильярд, в чём сейчас он преуспел. Но главной его любовью стал футбол.

Два года в Ейске пролетели очень быстро. В июле 2002 года, после ухода Николая Фёдоровича Кряжевских со своего поста, проблемы на работе начались и у меня. Мы решили вернуться в Краснодар и начать всё сначала.

Осенью 2002 года Елена пошла работать в КМБ Банк. Тогда у него было маленькое отделение в Краснодаре, никто из нас и не думал, что работа там станет началом её карьеры. В 2009 году мою супругу назначили управляющим отделения банка «Интеза» в Краснодаре (ранее это был КМБ Банк). На этой должности она проработала до 2016 года. Работа занимала почти всё её время. Но карьера карьерой, а главными в нашей семейной жизни были другие события.

В 2006 году Никита пошёл в первый класс в школу «Эрудит». Мы долго готовились к этому, с трёх лет ходили с ним на подготовительные занятия. До восьмого класса он учился в частной школе «Эрудит», там получил те базовые знания, которые дали возможность поступить затем в физико-математический лицей. С первого класса и до сегодняшнего дня Никита круглый отличник. Он побеждал и занимал призовые места и на языковых, и на физико-математических олимпиадах. Очень серьёзно изучает английский и французский языки, ездил по обмену совершенствовать лингвистические навыки в Англию и Францию. Но любви к футболу не изменяет, даже при огромных нагрузках в старших классах лицея старается выкроить время, чтобы хоть раз в неделю погонять мяч.

Счастливо складывается детство наших мальчиков. Разве могли мы мечтать в их возрасте о поездке за границу?

 В Таиланде. 2012 год

 Наша семья в Турции. 2013 год

 В Арабских Эмиратах, 2014 год

Поездка на море и то была не каждому по карману. А вот Никита к своим семнадцати годам успел побывать в Финляндии, Норвегии, Швеции, Египте, Турции, Греции, Таиланде, Израиле, Англии, Франции, Дании, на Кипре. Видел, как живут люди в этих странах, чем их жизненный уклад отличается от сложившегося в России. Всё это, я уверен, ему пригодится в будущем. Великий русский педагог Константин Ушинский не зря написал: «Характер более всего формируется в первые годы его жизни, и то, что ложится прочно, становится второй натурой человека. Всё, что усваивается человеком впоследствии, никогда не имеет той глубины, какой отличается всё усвоенное в детские годы».

В том же роддоме №5 17 июня 2010 году родился наш младшенький — Глеб. Как и Никита, пришёл он в мир ранним летним утром, только уже в июне. Нас, домашних, очень трогает, что и рост, и вес у него были такими же, как у старшего брата. Вообще в раннем детстве они были очень похожи друг на друга. Никита радовался рождению брата, нянчил его — гулял с коляской, кормил из бутылочки. Мы даже звали Никиту Подручный, так как он всегда был рядом и всегда готов помочь.

Когда Глеб научился говорить, то придумал себе имя Бася (от Глебася, как называли его дедушка и бабушка), так оно и закрепилось за ним. Язык маленького Глеба был богаче, изобретательнее, чем у Никиты: фети, тотик, сон биби (машина лефан), дядя Гесь (Сергей), уи-уи… Всё это не могло не радовать нас. А своих любимых животных — паха, кугуну — он охотно «показывал», как студенты-актёры демонстрируют свои этюды. Любимым Никитиным занятием было просить Глеба изобразить каких-нибудь животных или машины и снимать лицедейство на видео. Мы часто пересматриваем эти фильмы.

Отношения между мальчиками, несмотря на большую разницу в возрасте, всегда были очень добрые, светлые. Никита начал учить Глеба английскому языку с трёх лет. Всё мечтал, чтобы Глеб побыстрее вырос ― будет с кем играть в футбол. Общаться они могут часами. Да и без разговоров им хорошо друг с другом: Глеб любит просто посидеть в комнате у Никиты, когда старший брат учит уроки.

Жена не смогла долго сидеть дома с Глебом: когда ему было пять месяцев, вышла на работу. Главными няньками Глеба, как раньше Никиты, стали её родители. Три года назад Глеб пошёл в детский сад ― уже практически самостоятельный мальчик. Он у нас большой фантазёр и кем только не мечтал стать: артистом, клоуном, археологом, железнодорожником. Все свои мечты он превращает в настоящие ролевые игры: показывает представления, «проводит раскопки», «отправляет поезда».

Всё-таки Глеб в некоторых отношениях сильно отличается от Никиты: он не такой усидчивый и не любит писать, ему быстро надоедает заниматься, но при его хорошей памяти он всё легко схватывает. Очень много знает стихотворений. В четыре года свободно рассказывал «У Лукоморья дуб зелёный», а в шесть лет на слух выучил «Мужичок с ноготок» Некрасова. Спортом пока занимается по настроению, увлекается плаванием.

Глебушка быстро растёт, ещё быстрее меняется. Он рано стал слышать и слушать музыку, предпочитает весёлые мелодии, выделывает маленькими ножками смешные танцевальные па. Интересно наблюдать, как с возрастом меняются его пристрастия к определённым мультфильмам. Начинали с «Маши и Медведя», а теперь он с интересом смотрит вместе с нами в кинотеатре «Книгу джунглей» и другие полнометражные анималистические фильмы. Любит книги ― пока ещё слушать, как мы ему читаем. Но уже пробует читать сам. Из игрушек предпочитает конструкторы «Лего» любой сложности. Строит фантастические города, населяет их фантастическими обитателями и никому не разрешает вмешиваться в жизнь созданного им мира.

Сын очень хорошо чувствует настроение окружающих, у него чуткое доброе сердце. Но мальчик восприимчив к обидам, не любит, когда на него повышают голос. Он стремится и умеет любым способом настоять на своём. Его нельзя заставить что-то сделать против воли, зато можно уговорить, объяснив, что от него требуется. Он любит ходить в детский сад, предпочитает коллективные игры. Но ему очень важно время от времени побыть в тишине и покое своей комнаты, поиграть в одиночестве.

Мальчика интересуют философские вопросы: жизнь, смерть, добро, зло.Как-то, возвратившись из детского сада, он очень серьёзно заявил: если делать добро, то всю жизнь будешь счастливым. Похвально, сын, растёшь порядочным гражданином!

Сейчас мы активно готовим Глеба к школе. В первый класс он пойдёт учиться в школу № 48, как и Никита, а это для младшего брата означает большую ответственность, так как Никита закончил её с золотой медалью. Никита один из лучших учеников этой школы. Главное ― мы стараемся, чтобы наш малыш рос счастливым. Пусть ему поможет самостоятельный характер, в котором гармонично сочетаются принципиальная настойчивость и умение быть гибким.

Весной 2016 года Елена ушла из банка «Интеза» и перешла работать в «Локо Банк», на позицию регионального директора по Краснодарскому краю. Для неё это было очень тяжёлое время, и мы всей семьей поддерживали её в новых начинаниях.

А 2017 год обещает стать очень важным в нашей жизни: Никита заканчивает выпускной одиннадцатый класс. Результат экзаменов определит его будущее и возможность поступить в ВУЗ, о котором он мечтает ― это Институт нефти и газа в Москве. А Глеб пойдёт в первый класс. Конечно, для всех нас это станет новым испытанием, с которым мы все вместе обязательно справимся.

Но не только из больших дел, планов и преодоления препятствий состоит наша жизнь. Есть радости отдыха, спорта, общения с природой, и самое прекрасное, что всё это мы можем разделить друг с другом.

В 2008 году начали активно путешествовать. Италия, Швеция, Финляндия, Дания и Норвегия, Турция, Египет — страны, которые мы объехали за этот год. Затем были Греция, Италия, Таиланд, Иордания, Израиль, Чехия, Австрия, Германия. С 2012 года берём с собой Глеба. За эти годы он побывал с нами в Египте, Турции и Греции.

В июне 2013 года мы все четверо отправились на остров Крит, в «Литтос Бич Отель». В пять утра вылетали мы из Краснодарского аэропорта. Время в полёте пробежало быстро, в иллюминаторе завороженно наблюдали смену гор, рек и незнакомых городов. Когда появилась прибрежная полоса, автострада, отели на побережье, поняли: подлетаем к Ираклиону — столице Крита, одного из красивейших островов Греции. Гористый и жаркий, лежащий на стыке трёх морей, с полным набором туристических достопримечательностей, от уникальных археологических участков и живописных старых городов до многочисленных пляжей. Древность прекрасно уживается с сегодняшней жизнью. Остров поражает красотой, первозданной и рукотворной: горные дороги, с великолепным обзором, апельсиновые сады, оливковые рощи, изредка одинокие виллы, а вдоль дороги заросли кустарника и травы. Берег моря изрезан — то бухта, то залив. Особенно впечатляет вид с горы.

Мы решили уже во второй день поехать подальше вдоль Эгейского моря. Ехали в комфортабельном авто, строго следуя выданной нам маршрутной карте с указанием достопримечательностей, а также прочих необходимых путешественнику или просто приятных объектов. Любовались красотой острова во всех её проявлениях, останавливались в маленьких деревушках, чтобы выпить чашечку кофе.

После несколько часов вождения я освоился и уверенно контролировал ситуацию на дороге. Увидел вдалеке у подножия горы деревню и предложил свернуть с трассы, поехать туда через оливковые поля и купить настоящего оливкового масла. Никита сразу поддержал меня, Глеб на заднем сидении спал, но мы не сомневались в его поддержке. А вот у жены идея вызвала возражения. Воля большинства одержала верх, я свернул с трассы, и мы поехали к деревне. Слева и справа нас окружали оливковые деревья, и чем дальше мы отдалялись от трассы, тем дорога становилась хуже.  Видно по ней ездили только трактора, а для легковых был другой заезд в деревню. Но назад не развернуться. В салоне машины уже не было смеха и шуток, с отдалением от трассы напряжение нарастало. Все молчали и смотрели вперёд с надеждой скорее добраться до деревни. Понимая уже, что жена была права, я думал только о том, чтобы с машиной ничего не случилось и мы смогли выбраться из этого горного бездорожья…

Наконец мы въехали в деревеньку — домов сорок, не более, улица ещё уже, чем дорога среди оливок. Продвигались вперёд, мечтая развернуться и не встречая ни одного человека. Остановились, я вышел, чтобы определиться с местом разворота. Пройдя вперёд метров десять, увидел маленький трактор, который стоял под большим оливковым деревом, сидящий в нём старик спал, отдыхая после обеда. Я позвал Никиту — требовалось его знание английского, чтобы объясниться с крестьянином. Разбудив старика, Никита по-английски стал спрашивать, как выехать из деревни и можно ли купить домашнее оливковое масло. Старик, ещё не проснувшись, не понимая, что происходит, молча смотрел на нас. И вдруг начал громко кричать, махать руками. Поняв, что он не понимает сына, я попытался объясниться с ним, сочетая ломаный русский и язык жестов. Минут через пятнадцать он показал на уши, и только тогда мы поняли, что он глухой. Эта была катастрофа! Сев в машину, я стал нервно разворачиваться на тесном пятачке, скатился и уперся в забор, но уже не думал о последствиях, а только мечтал выбраться из этой деревни во что бы то ни стало. Слегка поцарапав задний бампер, мы всё-таки развернулись. В это время на крик старика из крайнего дома вышел заспанный человек лет пятидесяти, оказавшийся сыном глухого. Из общения с ним мы поняли, что выехать сможем только по той дороге, которой приехали, а оливкового масло у них нет. Мы обрадовались наступившей ясности, сфотографировались со стариком на фоне его трактора и поехали с хорошим настроением по знакомой дороге назад к трассе. Уже двигаясь по ней на восток к городу-курорту Агиос Николаос, мы со смехом вспоминали своё приключение. Я не оправдываю свой авантюрный поступок, но и до сих пор воспоминание о нём забавляет нас. Вообще, надо отметить, жители Крита доброжелательные, гостеприимные люди. Там всюду очень комфортно и безопасно.

И вот мы в городе Агиос Николаос. Сразу понравилось, что есть в этом городке своя атмосфера, а это так ценно в курортных местах. В Агиос Николаосе компоновка города, его архитектура, набережные создают прекрасную целостность. В той части, что близ набережной, он даже напомнил нам Венецию.

Белоснежные яхты с высоты холма, на котором и расположился город, выглядят изящно и празднично. Очень уютно на берегу озера Вулисмени, которое считается одной из главных достопримечательностей города. Даже короткого посещения Агиос Николаоса хватило, чтобы выделить это место и запомнить его. На закате мы покидали очаровавший нас город, возвращаясь в свой отель с хорошим настроением и наслаждаясь видами из окна автомобиля. Вот так много чувств и впечатлений может вместить один день. А потом память о пережитом вместе счастье долгие годы объединяет людей, создаёт особенную ауру отношений между ними.

Не обязательно уезжать далеко от дома в поисках удовольствий. В выходные дни мы всей семьей идём гулять на центральную краснодарскую улицу Красную, которая рядом с нашим домом. На ней в выходные дни закрывается автомобильное движение, все катаются на роликах, велосипедах, и мы в числе этих счастливых горожан.

В 2014 решили построить дачу в станице Крепостной, очень ждали, когда начнётся у нас настоящая усадебная жизнь, и вот через два года мечта осуществилась. На даче живут, переселившись из города, родители жены, а мы ездим к ним в гости. Топим баню — она у нас на дровах. Играем в настольный теннис, разыгрываем партии на бильярде, который я мечтал построить ― и построил. Дача прямо на берегу речки, у подножия гор. Хочешь — лови рыбу, хочешь — иди в лес за грибами. Я построил дом в этом месте и потому, что оно мне напоминает детские годы, прожитые близ речки и леса. И мне тепло оттого, что мой дом, целый маленький мир, воссоздаёт то, что казалось безвозвратно ушедшим, в некоторые волшебные мгновения это помогает перенестись в прошлое.

Мы не только отдыхаем, но и с радостью работаем на своей земле. Глеб с тех пор, что мы начали строить дом за городом, мечтал посадить на приусадебном участке плодовые деревья, выращивать овощи. Его вопросам нет конца: как сажать растения и ухаживать за ними, где взять семена, долго ли ждать урожая. Семян цветов, желудей и каштанов он припас на целую рощу. А пока ухаживает за комнатным цветком, который для него бабушка посадила. Но терпения у юного садовода маловато. Перепоручил эту работу маме, объяснив, что у неё «лучше получается».

В феврале 2017 года исполнилось ровно двадцать лет, как мы с Еленой познакомились. А в сентябре 2018 года будем отмечать двадцатилетие совместной жизни. Так много прожито, пережито вместе, и есть чувство, что самое интересное ещё впереди. Именно в этот рубежный момент я считаю очень важным рассказать о прочном основании истории нашего рода. От этого основания восходят новыми ступенями дела сегодняшнего дня и мечты о будущем.

 

Грань шестая. Ураковы

 

Жизни моих родителей пересеклись в момент их знакомства не случайно. И речь не о каком-то труднопостижимом мистическом «предопределении». Я говорю о том, что каждого из них вела к встрече не только прихотливая логика его собственного жизненного сценария. Пересеклись их пути во Владикавказе, и возможным это стало потому, что в этот край судьба привела моих предков. Они не были покорными шахматными фигурками, которые некая надличная сила передвигает по шахматной доске истории — все испытания, выпавшие им на долю, подчас очень нелёгкие, эти люди преодолели с честью. Так формировались особенности их внутреннего мира и отношения к жизни, которые передавались из рода в род, из поколения в поколение. Это были характеры эпического масштаба и силы. Люди не просто выживали в исторических катаклизмах. Из их повседневного героизма, стойкости и созидательной энергии складывалась история великой страны. А они не теряли в этой большой Истории особого ощущения, которое Пушкин обозначал как «самостоянье человека, залог величия его», чувства, что без каждого из них «народ неполный» (это слова одного из героев Андрея Платонова, писателя, глубоко и бесстрашно постигавшего народ как созидательную силу).

Рассказ об этом многовековом пути я начну с семьи Ураковых, из которой происходила моя бабушка со стороны отца, Дина Владимировна Соколова. По документам, которые мне удалось найти в государственных архивах Тамбовской области и Северной Алании, можно узнать, как жили вместе со своей страной и что совершили представители этого рода за несколько столетий — начиная с XVI века.  Главного в этих людях не понять без серьёзного погружения в историю со всеми её особенностями и богатством фактуры.

Документы Тамбовского архива непреложно свидетельствуют: Ураковы были в числе основателей города Шацка. Этот город встал в середине XVI века на земле, стратегически важной для защиты рубежей Русского государства, на его тогдашней юго-восточной границе, в Верхнеценской волости.

Это был обширный лесостепной край. По берегам рек Цны, Шачи стояли густые сосновые и дубовые леса, примыкавшие к муромским и нижегородским. К юго-востоку от Шачи простирались степи.

Процесс колонизации юга от Оки усилился в XVI веке после окончательного распада Золотой Орды. Русское население, сосредоточенное до тех пор к северу от Оки, постепенно проникает на Цну. На Рязанскую «украйну» устремились те, кто мечтал о свободной, достойной жизни — и готов был ради неё на любые лишения, труды, опасности. Всё это в избытке ожидало их в пограничном крае. После распада Золотой Орды на ханства Русь подвергалась набегам крымских татар и ногайцев. И их путь лежал через шацкие земли.

В начале XVI века на южном и юго-восточном рубежах русского государства для защиты от крымцев и ногайцев создаётся система военно-инженерных оборонительных сооружений — Большая засечная черта. Она представляла собой единый, весьма сложный по устройству оборонительный комплекс, состоящий из укреплённых городов, лесных и водных преград, специально построенных крепостей. Особое внимание уделялось защите ворот, поставленных на дорогах из Дикого поля в глубь Руси; в конце XVI века в южной части засечной черты ворот было тридцать. Ворота — створчатые или щитовые отпускные «колоды» — дополнялись земляными валами, рвами, окопами, дуговыми острогами, надолбами, сторожевыми башнями. Общая протяжённость Большой засечной черты составляла более 600 вёрст. Шацкая засека, часть этой сложной системы, протянулась на 100 вёрст. Она имела шесть сторож, три ближних и три дальних, и проходила от Кривой Поляны до реки Пара.

В 1550 году правительство Ивана Грозного решило наделить тысячу дворян землёй. После этого на реку Шачу приехали дети боярские с наказом от царя основать крепость не ближе 400 вёрст от Москвы, с хорошим обзором местности и с естественными преградами против крымских татар и ногайцев. Внимание воеводы привлекли высокие холмы на левом берегу Шачи, они позволяли далеко просматривать местность, к тому же были защищены глубокими оврагами и полноводной рекой. Скорее всего, на одном из холмов и была сторожевая башня, откуда вели наблюдение, а в случае появления татар зажигали сигнальный огонь. На южном холме (Красном) и решено было строить город-острог. Из летописи известно, что город был заложен на Николу Вешнего в 7061 году от сотворения мира, т. е. в 1553 году 9 мая по старому стилю, 22 мая ― по новому. «Делал город на Мещере в Шатцких воротех на Шате реке Борис Иванов сын Сукин». В Львовской летописи говорится, что «он знал меру правильную и часть строительную».

Для начала было срублено несколько домов. Соорудили крепость с двойными дубовыми стенами. Между заборами засыпали камень и землю, сверху над стеной делалась крыша из тёса. Крепость окружал насыпной вал с частоколом. С северной стороны вырыли ров, соединив овраг с рекой, в случае опасности в него напускали воду.

Переселенцы были православными людьми. В юго-восточной части острога построили церковь, освящённую во имя Воскресения Христова. Она стала Соборной церковью. Город построили за несколько месяцев.

В Шацке разместился гарнизон. Уже в 1554 году к стенам крепости пожаловали незваные гости. Нападение татар отразили. После этого гарнизон был усилен настолько, что в 1565 году нашли возможность выслать из Шацка войска в помощь князю Темрюку Черкасскому, тестю Ивана Грозного. Из летописи известно, что в 1571 году крымский хан Девлет-Гирей шёл на Москву через эти места. Сторожевые разъезды Шацкой засечной полосы обнаружили татарское войско, сигнал был передан в Москву. Шацкий гарнизон готовился дать бой, но Гирей уклонился от него, подошёл к Москве и сжёг её. В следующем году он снова пошёл на Русь и был разбит в битве при Молодях (28 июля — 2 августа 1572 года). В этой битве принимали участие пятьдесят шатчан.

Всего в XVI‒XVII веках татары и ногайцы совершили сорок три крупных набега в пределы Рязанской земли. Шацк ни разу не был взят. В немалой мере помогали крепкие дубовые стены. Но нельзя отрицать и высоких боевых качеств гарнизона.

В апреле 1636 года шацкие плотники по одному человеку от пяти дворов под охраной конобеевских казаков заложили город Тамбов. Построенную же новую крепость заселили казаки из шацкого села Конобеева.

О том, что Шацк был значительным городом, свидетельствует то, что, когда в 1613 года Москва провозгласила царём Михаила Романова, среди выборных на Земском соборе находились и шатчане. А шацкий воевода Алексей Иванович Зюзин удостоился чрезвычайной почести: в том же 1613 года был направлен послом в Англию к королю Иакову Стюарту с известием «о восшествии молодого царя на престол и с жалобами на неправды Польского и Свейского королей».

Ещё при Иване III всем людям, желающим поселиться в южной части растущего государства, давались льготные грамоты. Поселенцы получали землю и освобождались временно от налогов. Конечно, надо отметить, чтобы не отступить от исторической правды: не все приходили сюда по своей воле. На юг растущего государства посылали военных с жёнами и детьми на вечное поселение. Не всегда ехали с охотой, специальный царский указ грозил военным-ослушникам батогами (палками) и заточением. Переселялись и помещики с крепостными крестьянами.

Здесь мы подходим к необходимому обширному отступлению — историко-социологическому очерку о сословиях, участвующих в процессе, который в недавнем исследовании Александра Эткинда определён как внешняя колонизация, переходящая во внутреннюю. Особенности менталитета и бытового уклада всех этих сословий определили очень многое в жизни моих предков, так или иначе «влились» в историю рода.

Важная роль в этой истории принадлежит казачеству, и особо нужно отметить казачество рязанское.

Рязанские земли занимали пограничное положение с Диким полем. Отсюда шло освоение новых земель. Постепенно в этих краях сформировалась мощная военная сила — рязанское казачество. Оно не так широко известно, как, например, казачество донское или запорожское, но некоторые исследователи считают, что это одна из самых древних групп казаков, поскольку остальные появлялись постепенно с дальнейшим приращением территорий и освоением новых земель. Рязанские казаки впоследствии влились частично в состав других казачьих локальных групп (например, донской), а частично сохранили свою идентичность.

История рязанского казачества изучена гораздо меньше, чем история других субэтнических групп казаков. В источниках XV‒XVIII веков они совершенно чётко определяются как «казаки резанские» или «казаки мещерские» и отграничиваются от других локальных групп казаков. «Казаки резанские» впервые упомянуты в летописном известии 1444 года о битве на Листании (современная река Листвянка возле нынешних сёл Астромино и Глебово). Названный летописный фрагмент — одно из самых ранних описаний боевых действий казаков и вообще упоминаний о русских казаках как о военном сословии.

По-видимому, локальная группа рязанских казаков сложилась очень рано. В формировании рязанского казачества приняли участие разные социальные и этнические группы. В их числе прежде всего надо отметить так называемых бродников («бродни»). Общность бродников представляла собой сравнительно немногочисленные группы остатков древнеславянского населения южнорусских степей, сохранившиеся после вторжений половцев и монголов и разбросанные на обширной территории, в том числе в бассейне Дона на окраинах Рязанского великого княжества. Наряду с этим в XIII‒XIV веках состав бродников пополнялся, как полагают исследователи, беглецами из коренных русских земель. Это были вольные люди, обладавшие замечательными воинскими качествами, которые приобретались в постоянной борьбе с кочевниками, они прекрасно ориентировались в степи. Л.В. Черепнин полагал, что в образе жизни бродников было немало общего с действиями новгородских ушкуйников.

Другим источником формирования рязанского казачества были массы беглых людей — крестьян, холопов, мелких детей боярских — из центральных уездов. С завершением объединительных процессов в государстве приток русского населения в районы южного пограничья и на «поле» становится всё более значительным. Он резко усилился в связи с хозяйственным разорением центральных районов страны в 70‒80-е годы XVI века, и был следствием затяжной Ливонской войны и опричной трагедии. Для русских крестьян-земледельцев крайне привлекательными были обширные пространства незанятых и нераспаханных южнорусских чернозёмов, дававших небывало богатые урожаи. Поэтому, несмотря на рискованность ведения хозяйства из-за частых набегов степняков, за границами русских укреплений засечной черты образовывались многочисленные заимки, на которых пашня обрабатывалась «наездом».

Заброшенные в бескрайние степи, где опасность грозила им со всех сторон, казаки могли рассчитывать только на собственные силы. Военное дело стало у них главным занятием, непременной чертой их общественной организации и повседневного быта. Казачья община представляла одновременно хозяйственную и военную ячейку, организованную на началах самоуправления во главе с выборным атаманом.

Отношение московского правительства к казакам было неоднозначным. С одной стороны, оно не хотело безучастно наблюдать бегство в Дикое поле тяглых людей, плательщиков налогов и податей. С другой стороны, правительству приходилось признавать автономию казачьих общин. При этом Москва стремилась использовать военную силу и опыт казаков в противоборстве с набегами степняков. Потребности обороны южной и юго-восточной границы государства вынуждали правительство к осуществлению ряда мер, направленных на привлечение населения в эту обширную малонаселённую местность. Одной из таких мер было искусственное сдерживание на юге России процессов закрепощения населения. Русские казачьи вольницы, снискавшие славу воинскими умениями, знаниями степи, удалыми налётами на татар и ногайцев, всё более регулярно стали привлекаться московским правительством для сторожевой и воинской службы на южнорусской «украйне», получая за это от государства содержание и определённые льготы. Постепенно казачество складывается в особое военно-служилое сословие.

Формируется своего рода специализация различных групп казаков. Так называемые вольные казаки жили в Диком поле станицами — вольными военными общинами во главе с выборными атаманом, занимались рыболовством, охотой, промыслами и, в определённой мере, земледелием. Они эпизодически участвовали в выполнении поручений правительства. К кормовым казакам относились вольные казаки, которых правительство регулярно привлекало для выполнения разовых боевых задач, снабжая за это постоянно «кормом» — порохом, свинцом, оружием, хлебом и т. п. Жилецкими казаками называли казаков, в том числе донских, волжских, запорожских и других, которых правительство приглашало на поселение на землях в южном и юго-восточном пограничье, рассчитывая на их воинское искусство, и наделяло там рядовых казаков достаточно большими земельными участками, а атаманов и голов — небольшими поместьями. Поэтому последние именовались поместными атаманами. Служилые казаки «прибирались» на службу подобно другим служилым людям «по прибору», были подведомственны Стрелецкому приказу и получали от государства земельное, хлебное и денежное жалованье. Группа служилых казаков в свою очередь подразделялись в зависимости от вида службы на городовых, полковых и сторожевых. Кроме того, имелось некоторое количество казаков, которые находились на содержании крупных феодалов и в случае необходимости выставлялись ими для проведения государственных военных предприятий. В первую очередь правительство было заинтересовано в несении казаками сторожевой службы. Казаки превосходно знали степь, нравы, обычаи, повадки ногайцев и крымцев и при высоком уровне владения боевыми навыками идеально подходили для службы по охране рубежей, для ближней и дальней разведки приграничных земель. Они незамеченными могли появляться в местах кочевий степняков, собирали сведения, захватывали «языков» и доставляли их воеводам.

С принятием 18 февраля 1571 года приговором Боярской думы Устава о сторожевой и станичной службе прежние казачьи «месячные сторожи» из Рязани по рекам Быстрая и Тихая Сосна и Дону были оставлены, рязанских сторожевых казаков перевели в полковую службу, а вместо них приказано было «ездить на те сторожи» казакам «из всех Украинных городов по росписи». В северо-восточной части огромного театра сторожевой и станичной службы располагались 10 сторож, в том числе семь из казаков рязанских городов: две Мещерские (12 человек), две из Шацка (12 человек), три из Ряжска (12 человек). Они прикрывали рязанскую «Украину» как со стороны Крыма, так и со стороны Ногайской Орды и разбросаны были от бассейна реки Суры до реки Воронеж, ниже слияния Воронежа Польского с Лесным.

Земли недавнего пограничья становились всё более русскими, ограждались от захватчиков валами, заторами, надолбами, засеками — непроходимыми лесными завалами-западнями из подрубленных деревьев кронами в сторону нашествия. Славяне постепенно укоренялись на обживаемой земле и стояли за неё не на жизнь, а на смерть.

Особым боярским приговором от 21 февраля 1571 года для контроля за исправностью несения службы сторожами назначались четыре «стоялые головы», каждый с особым отрядом станичников, которые своими разъездами должны были охватывать всё пространство степи от Волги до Вороны, Оскола и Донца. В числе названных станиц при первом «стоялом голове», назначавшемся из Казани, были казаки из Кадома, Шацка и Ряжска. Второй «стоялый голова» назначался из Шацка, и с ним были казаки из Шацка, Ряжска, Данкова, Кадома и Темникова. Рязанские казаки, согласно Уставу о сторожевой и станичной службе, в составе «проезжих станиц», числом от 60 до 100 человек каждая, высылались далеко в степь для разведки и предупреждения внезапных набегов степняков. Станицы выходили из рязанских городов «на поле» по росписи — с 1 апреля первая и далее по очереди через каждые 15 дней все остальные восемь станиц. Следующие восемь станиц выезжали таким же порядком с 1 августа и до тех пор, пока не выпадал снег.

Значительную часть гарнизонов рязанских городов, расположенных в ближнем тылу укреплений Большой засечной черты, составляли городовые казаки. Эти гарнизоны обеспечивали оборону городов-крепостей при нападениях на них степняков и по приказу выступали в поход для отражения прорыва татарской конницы через укрепления засечной черты. Городовые казаки как категория служилых людей существовали ещё во времена самостоятельного Рязанского великого княжества. Так, в грамоте Ивана III рязанской княгине Агриппине, датируемой 1502 годом, говорится: «твоим … городовым казакам быть всем на моей службе». С.Ф. Платонов приводит приказную справку 1577 года, где определено количество казаков для гарнизонов некоторых рязанских городов. Согласно этому документу, в гарнизоне Шацка должно было быть 150 казаков, в гарнизоне Ряжска — 200, Епифани — 700.

В 1572 году ввиду угрозы нападения крупных сил крымской конницы большая часть наличных военных сил, в том числе много служилых казаков, было решено сосредоточить на укреплённой линии «берега». В частности, туда были отозваны рязанские городовые казаки из Данкова (400 человек), Ряжска (220 человек), Епифани (550 человек), Шацка (50 человек).

В пограничных городах-крепостях служилые казаки селились отдельными слободами, внутри которых их дворы ставились по «десяткам»: к двору десятника примыкали дворы подчинённых ему казаков, к жилью пятидесятника — дворы казаков его полусотни и т. д. Казаки, как и другие служилые люди «по прибору», не имели права отлучаться из города без разрешения казачьих голов и сотников под страхом сурового наказания. Это обеспечивало постоянную боеготовность казачьих подразделений. Конные казаки должны были иметь «по два коня добрых или к коню мерин добр», приобретать за свой счёт саблю, седло и «рушницу», то есть ружьё. Иногда правительство выдавало казакам казённые пищали.

Чтобы улучшить свое материальное положение, значительная часть служилых казаков занималась побочно торговлей и ремеслом, что неоднократно фиксируется в писцовых книгах. Рязанские казаки участвовали в строительстве городов-крепостей на Юге России. Прежде всего их привлекали для городового дела в крепостях Рязанского края. В 1636 году для руководства строительством крепости Тамбов был послан шацкий воевода Роман Боборыкин. Для возведения крепости к стройке была приписана половина служилых казаков Шацкого уезда. Затем в новую крепость были переведены служилые казаки из села Конобеева того же уезда и несколько семей служилых казаков из Ряжска, Шацка и Переяславля Рязанского. Участвовали рязанские казаки и в строительстве города Козлова. Представляется, что рязанские казаки также вошли в состав и терского казачества, в частности, что на Терек «наезжали … и переселялись рязанские казаки, жившие сначала по берегам Дона и Волги (Червлёный Яр). Последние бежали сюда от немилости московских государей. Особенно много появилось казаков на Тереке при Иоанне Грозном».

Рязанские казаки сыграли важную роль в защите южных рубежей Отечества и в хозяйственном освоении необъятных пространств южнорусских степей. В то же время локальная группа рязанского казачества явилась важной составной частью в формировании субэтносов великорусского народа — донских и терских казаков, однодворцев.

Однодворцы — особое сословие, образовавшаяся из потомственных неродовитых служилых людей. Эти люди были поселены правительством на южной границе для защиты Руси от набегов крымских и астраханских татар. В XVI—XVII веках они занимали промежуточное положение между дворянами и крестьянами, владея землями и участками на правах служилого поместья, а иногда и крепостными крестьянами. При этом они были обложены податями, как крестьяне. Большинство из них всё же не имело крестьян, и жили они одним двором — отсюда и однодворцы.

С созданием регулярной армии, которая приняла на себя охрану границ, окраинную военно-поместную службу ликвидировали, а неродовитые служилые люди при Петре I стали платить подать и превратились в особую группу крестьян — так называемых государственных. Земли однодворцев были не частновладельческими, а государственными.

В хранившихся у потомков однодворцев грамотах, выписках из межевых, писцовых и других книг на поместные земли значилось, что приходить к югу от нынешнего Тамбова они начали примерно с 30-х годов XVII века (как раз в это время строятся города Козлов и Тамбов). Сословие однодворцев сформировалось из русских детей боярских украинных городов (особый разряд детей боярских), стрельцов, солдат, рейтаров, драгун, копейщиков, пушкарей, засечных сторожей и обедневших дворян, городовых, рязанских и донских казаков, Касимовского и Кадомского служилого люда, а также части татарской аристократии.

Как и дворяне, все однодворцы уже в XVII веке имели фамилии и в XVIII веке в документах упоминались только с ними

Сословие однодворцев было представлено преимущественно на бывших приграничных землях, в центрально-чернозёмных губерниях России: Воронежской, Курской, Орловской, Тульской, Тамбовской, Пензенской и Рязанской. Сословная принадлежность жён однодворцев тщательно фиксировалась в ревизских сказках конца XVIII века.

Занимая промежуточное положение между помещиками и крестьянами, однодворцы не сливались ни с теми, ни с другими, чем и обуславливалось своеобразие их культурно-бытового типа. «…Однодворцы живут несравненно чище, богаче — они имеют своих крестьян и поступают с ними варварски. Правда, они не бьют их, но заставляют работать очень много, что хуже всего, делят их безчеловечно — одному достаётся дед, другому сын, третьему внук, продают и покупают их по одиночке …», далее: «…но господские крестьяне думают, что служить однодворцу лучше, ибо видят, что однодворец вместе с ними обедает и совершенно им равен …», — интересное наблюдение одного из бытописателей позапрошлого века.

Сословной замкнутости однодворцев также способствовало юридическое оформление их землепользования, которое приравнивалось к землевладению. Земля передавалась в пожизненное пользование главе семьи-двора — «большаку», который имел право передавать участок по наследству старшему сыну.

Земельная собственность однодворцев из-за сложной системы землевладения в большинстве своём находилась в общих дачах, иногда чересполосно с владениями других социальных групп сельского населения, что давало повод к многочисленным спорам.

Во главе однодворческого поселения («слободы») стоял назначаемый военной администрацией (вначале — местным воеводой, затем — Военной коллегией) управитель. Его сначала по традиции именовали атаманом. Это вполне логично, так как большинство служилых людей слободы ещё значилось городовыми казаками, а у казаков, поступивших на службу станицами, сохранялись выборные атаманы. По сути, управитель был администратором, которому доверялось исполнение указов, приходящих сверху. Он же, управитель обеспечивал сбор необходимых налогов и податей, отвечал за верность списков жителей слободы, решал вопросы внутреннего устройства и отстаивал интересы однодворцев слободы в уезде и в провинции.

Важным обычаем однодворческих общин была так называемая «черга» (очередь). По «черге» назначали выборных десятников и сотников сроком на три года, по «черге» давали людей и подводы для конвоев. Разновидностью «черги» была «очередная дубина» — небольшая палица, пристёгивавшаяся к поясу. Нашедший у себя во дворе такую дубину обязан был всю ночь ходить с ней по селу, а наутро перекинуть дубину соседу. Сосед, найдя её, в следующую ночь заступал на дежурство. «Очередная дубина» была не оружием, а неким символом власти. Для несения службы у однодворцев, как у военного сословия, были сабли, ружья, пистоли.

В случае набегов татар однодворцы быстро и умело объединялись в полки, чему способствовали их военная подготовка и сохранённая посотенная организация с выборными сотскими и десятскими.

Из однодворцев формировали ландмилицию (пограничные войска), выполнявшую функции однодворческой пограничной стражи. Обязательной для них была и служба в армии.

Набирали однодворцев на службу отдельно от крепостных и в определённой пропорции. В пятом рекрутском наборе брали по одному рекруту с шестидесяти пяти однодворческих дворов, а крестьян — по одному с пятидесяти дворов. Кроме того, вплоть до упразднения ландмилиции в конце XVIII века однодворцы в крестьянской «жеребьёвке» не участвовали. У однодворцев собирался волостной сход, на котором решали, кто пойдёт служить. Если семья однодворца не соглашалась с решением, она опротестовывала его, обращаясь к воинскому начальнику уезда. В этом случае проводили следствие и (или) назначали ещё один сход. Кто не хотел служить, мог нанять за себя «охотника». Часто это был «гулящий», не закреплённый ни за каким сословием человек. Его представляли на сходе и, снабдив деньгами и обмундированием, отправляли на службу. В XIX веке «охотников» всё же отменили, а не желавшему служить следовало купить квитанцию и сдать её в уездное казначейство.

До введения всеобщей воинской повинности в 1871 году однодворцы служили не двадцать пять лет, как рекруты из крестьян, а только пятнадцать. Военное начальство не возражало, если на место службы мужей перебирались и жёны однодворцев. Первый воинский чин унтер-офицера они могли получить уже через пять лет. Кроме того, часто, помимо рекрутов, однодворцы были обязаны посылать людей для хозяйственных и земляных работ. Этих людей называли «подмощиками».

После упразднения ландмилиции из однодворцев стал набираться рядовой состав элитных кавалерийских частей — драгунских и кирасирских полков, а также лейб-гвардии Измайловского полка. Некоторые из однодворцев, в особенности выслужившие унтер-офицерские чины, оставались на службе до старости. Но большинство возвращалось на прежнее место жительства, получив при этом «пашпорт».

Многие однодворцы «по приказу городовых однодворческих управительных дел» переселялись в пограничные районы России, в Сибирь, на Украинскую и Кавказскую линии. Они вместе с казаками продолжали колонизацию присоединённых к государству земель. В течение 1830–1850-х годов в составе переселенцев преобладали представители чернозёмных губерний — Тамбовской, Орловской, Рязанской, Курской, и Пензенской. Именно эти губернии были местами выхода основной части однодворческого населения в указанный период. В начале XIX в. на Кавказской линии поселили станицы Темижбекскую, Казанскую, Тифлисскую, Ладожскую и Воронежскую. Население этих станиц, составивших Кавказский казачий полк, набрали из бывших южнорусских однодворцев. Однодворцы переселялись в предгорья Кавказских гор, испытывая недостаток в сельскохозяйственных угодьях. А правительству было выгодно расселение опытных воинов на новых землях на долговременной основе. Затем однодворцы переводились в казачье сословие. Лучшим средством замирения края признано было заселение его казачьими станицами. Понимали это и горцы. «Укрепление — это камень, брошенный в поле: дождь и ветер уничтожают его; станица — это растение, которое вживается в землю корнями и понемногу застилает и охватывает поля», — сказал один из местных мудрецов. Поселившихся на Кавказской линии однодворцев, переведённых в казачество, стали называть линейными казаками или линейцами. Помимо освоения новых земель и ведения собственного хозяйства, на них легла вся тяжесть беспокойной кордонной службы с её ночными дозорами и частыми тревогами по отражению набегов «немирных горцев». К середине XIX столетия однодворцы составили основной костяк формирующегося линейного казачества.

Великий реформатор Пётр І, придя к власти, начал формировать новую элиту — дворянство, которое возвысил над основной массой служилых людей. Понимая, что грамотность обделённого царской милостью сословия может способствовать вольнодумству и бунтам, Пётр приложил немало сил, чтобы перевести не получивших дворянства детей боярских, стрельцов и казаков в полувоенное сословие однодворцев, которые, подобно крестьянам, платили бы тягло, лишились сословных амбиций и служили пушечным мясом в будущих войнах России. Именно поэтому, открывая государственные школы для начального обучения детей, Пётр распорядился не давать грамоты именно однодворцам. «Во всех губерниях, дворянского приказного чина, дьячих и подьячих детей, от пяти до пятнадцати лет, опричь (кроме) однодворцев, учить цифири и некоторой части геометрии». Школы для обучения однодворцев, служащих в «ландмилицких» полках Украинской линии, были открыты уже после смерти Петра I.

Между тем в самом однодворческом населении начинала проявляться потребность в образовании и, согласно некоторым свидетельствам, за отсутствием официальных школ существовало домашнее обучение, когда дети учились считать, писать и читать церковные книги. Для обучения использовались азбуки, буквари, псалтыри и часословы, издаваемые церковными типографиями.

Грамоте детей однодворцев нередко учили священники и служащие церковного причта. Однако большинство детей обучалось у грамотных родителей, отставных военнослужащих, писарей и бродячих учителей, которые обычно были из крестьян. В народе их называли «учитель вольной школы». Их приглашали как для индивидуального обучения, так и для преподавания в «вольной школе», где обучалось несколько детей. Процесс обучения был поэтапным, от грамматики к часослову, а от часослова к псалтырю. Причём переход от одной книги к последующей и для наставников, и для их питомцев был настоящим праздником. В такой день было принято подносить учителю горшок с кашею, осыпанной сверху деньгами. Самим ученикам родители дарили по пятаку или по гривне меди. Обычай этот назывался «кашей» и, как пишет об этом в своей книге «Мир русской деревни» М.М. Громыко, «в нём прослеживается прямое сходство с более древним, но бытовавшим повсеместно и в это время, обычаем одаривать кашей и деньгами бабку-повитуху, при праздновании крестин ребёнка; и назывался этот обычай так же — «кашей». По-видимому, сходство обычаев связано с отношением крестьян к обучению грамоте как второму рождению человека».

При Екатерине II «Комиссия об училищах и призрения требующих» к 1770 году разработала проект введения обязательного обучения грамоте всего мужского сельского населения, предусматривая продолжительность учебного курса в восемь месяцев, но из-за недостатка средств и учителей проект остался почти не реализованным.

Тем не менее грамотность среди однодворцев утверждалась. Овладевшие грамотой были успешны во многих сферах трудовой деятельности, в торговле и на военной службе. Грамотные имели больше возможности не только повысить свой достаток, но даже и перейти в разночинцы, мещане, купечество, мелкие чиновники, а через службу ― даже и в дворянство. Но такое случалось чаще близ крупных городов и около самой Москвы. В провинции заметной пользы от грамоты было гораздо меньше. К тому же книги стоили дорого, и не всегда чтение их поощрялось старшими. Случалось, что склонные к чтению и учёбе сыновья покидали отчий двор, а для семьи однодворца это был большой убыток. Однако элементарная грамотность способствовала частной переписке и облегчала проникновение светской культуры в однодворческую среду. Не все однодворцы могли хорошо писать, но читать могли многие.

Исследователи жизни и культуры однодворцев отмечают хождение в их среде рукописных текстов, в том числе рукописных книг, сборников религиозного и светского содержания; списков с указов центральных и местных учреждений, записей молитв, духовных стихов, наговоров; певческих сборников; лечебников (травников) или отдельных рецептов из них; календарей или частичных выписок из них.

Грамотные и относительно богатые однодворцы могли позволить себе чтение солидной, предназначенной не для богослужения книги житий святых православной церкви — «Четьи-минеи».

Образцом письменного и интеллектуального творчества однодворцев является документ, известный как «Наказы однодворцев в Уложенную комиссию», подготовленный депутатами-однодворцами «для сочинения проекта для нового уложения» в 1767 году. Однодворцев здесь представлял выступавший перед комиссией 27 мая 1768 года Андрей Маслов, речь которого интересна как исторический документ, выражавший мысли и чаяния целого сословия.

Однодворческая культура долгое время сохраняла собственные традиции в одежде, фольклоре, речи, и на протяжении XVIII — начала XX веков почти не ассимилировалась с немногочисленным пришлым населением из числа крепостных крестьян. Эту особенность отмечал родившийся и живший среди однодворцев Иван Алексеевич Бунин, происходивший из мелкопоместного дворянства, к середине XIX века уже мало чем отличавшегося от потомков бывших служилых людей и казаков. В среде однодворцев даже можно уловить своеобразие говора, отличного от языка других жителей: «Барские и говорят как-то не так — ни буду, ни хочу, ни знаю, а мы — анадворцы — ня буду, ня хочу, ня знаю». На образование однодворческого говора влияли московские, западнополесские, восточнорязанские, курско-орловские и донские говоры, хранившие старые «степные» особенности, а также литовские — через незначительную часть выходцев из Великого княжества Литовского.

Многие села и деревни «из стари» условно делились их обитателями на две стороны: «однодворки» и «барские» (помещичьи). Представители обоих частей села традиционно недолюбливали друг друга, и смешанные браки между ними были большой редкостью. Отличия были не только в говоре, но и в поведении, в одежде, в традициях и даже во внешности. Если в селе не было подходящего жениха или невесты, однодворцы находили свою «вторую половинку» пусть за много верст, но из своего сословия. Это позволило им сохранить самобытность.

Мужчины-однодворцы слыли домовитыми и аккуратными; двор строили укромно, в отличие от крепостных крестьян, любили высокие плетни и каменные заборы. Одевались чисто и не без «форса». По цвету их домотканых рубах можно было отличить, из какой они губернии. Жёны однодворцев в XVI‒XVII веках носили юбки-андараки из клетчатой шерстяной материи. Однодворческие женщины, в отличие от крепостных соседок, хорошо готовили. Стол у них, хотя и небогатый, был разнообразен. Были такие забытые кушанья, которые готовились только в однодворческих семьях. Например, саломать. Это род сладковатого теста, в некотором роде кашица из проращённого и перемолотого зерна, пожиже размазни. Однодворческая саломать была проста в изготовлении. Муку обжаривали на растительном масле, а потом заваривали кипятком. Ели с солью и маслом. Исследователи отмечают восточное происхождение кушанья. Есть похожее ритуальное блюдо у народов Передней Азии и примыкающего к ней культурного ареала — сумалак, которое готовят в ночь накануне Навруза, праздника весеннего равноденствия, обновления жизни. Очень самобытно выглядело праздничное угощение у ливенских однодворцев. Садились за пустой стол, покрытый чистой холщовой скатертью, хозяйка тут же выносила блюдо с нарезанным тёплым хлебом-ситником, политым коровьим маслом — память о библейском «поклонении хлебу». А хозяин обносил гостей. Пили из одной чарки. Следующая перемена — холодец, залитый домашним квасом, на манер окрошки. А уж потом ставили другие закуски, смотря по зажиточности. Но обязательными были жирная лапша и молочная каша на десерт. Индейки и гуси разводились главным образом однодворцами, а уж потом птицеводство распространилось среди других сословий.

Ткани домотканой одежды однодворцев окрашивались растительными красителями. Так, для окраски в чёрный цвет использовали кору ольхи или черноклёна, для окраски в синий — кору вайды или синила, а кору морены красильной — для окраски в красный. При этом красный цвет считался самым предпочтительным ― цветом плодородия, света, долголетия и могущества. В однодворческой среде он преобладал в праздничной и свадебной одежде, а также в костюме молодых людей. В XVIII веке костюм однодворцев часто приближался к дворянскому, а мундир, оставшийся после службы в драгунах или в ландмилиции, мужчины бережно хранили и надевали по праздникам.

Пешие реестровые казаки в праздничной и обычной одежде

До 1571 года сторожевую службу в Шацке и окрестностях несли также севрюки — потомки северян, «несостоявшийся восточнославянский народ». В Московском государстве с конца XVI века севрюки считались служивым сословием из Северской земли. Проживали в бассейне рек Десны, Сейма, Ворсклы, Сулы, Быстрой Сосны, Оскола и Северского Донца. Севрюки упоминаются в письменных источниках с конца XV в. до начала XVII века, Смутного времени. После этого имя севрюков практически исчезает из истории. К Северщине в разное время относились такие города, как Чернигов, Новгород-Северский (возможно, два этих города исторически являлись центром Северской земли). Границы Северской земли (и её производных — Черниговского, Новгород-Северского и Курского княжества) никогда не была постоянной. Одно время территория Черниговского княжества захватывала даже подмосковную Коломну, гранича с Рязанским княжеством, которое являлось его вассалом. В XV веке севрюки начинают активно заселять обезлюдевшие после золотоордынского разорения южные земли находившегося тогда в вассальной зависимости от Литвы Новосильского княжества. «Постоянная жизнь на пустынных рубежах земли русской, среди глухих лесов и болот, вечно настороже от воровских людей, вечно на коне или в засаде с ружьём или луком за спиною, с мечом в руке, постоянные схватки с степными хищниками, ежедневный риск своей головой, своей свободой, всем своим нажитком, выработали в течение времени из севрюка такого же вора и хищника своего рода, незаменимого в борьбе с иноплеменными ворами и хищниками, все сноровки которых им были известны, как свои собственные», — пишет о них неакадемический знаток старины Е.Л. Марков. В XIV‒XV веках севрюки постоянно соприкасались с ордынскими, а потом с крымскими и ногайскими татарами; с Литвой и Московией. Будучи местными жителями и ведя казацкий образ жизни, они знали местность как свои пять пальцев. Московские и литовские власти охотно нанимали севрюков, как хороших воинов, на охрану южных рубежей. В то же время, обладая свободолюбивым нравом, они были не всегда удобны, так как могли отказаться от выполнения воинских обязанностей, противоречивших их вольнолюбивым убеждениям. Это была достаточно мобильная этнокультурная группа, по военной организации и по знанию родной им Великой Степи очень близкая казакам, тем более что до XVII века севрюки, как и донцы с запорожцами, были типичными полукочевниками и полностью оседлого образа жизни не вели. Большая часть из них ассимилировалась в среде украинского и великоросского населения Московии и Малороссии, некоторые осели в восточной Белоруссии, часть стала крестьянами-однодворцами. Остальные переселились на Нижний Дон, дав антропологическую основу низовым донцам.

 Рядовой драгунских полков русской армии. 1818 год

Среди тех, кто служил и обустраивался на землях вокруг Шацка — драгу́ны. Это название рода конницы (кавалерии), способной также действовать и в пешем строю. В Российской Империи были драгуны конной службы (кавалерия, способная действовать в спешенном состоянии) и драгуны пешей службы, действующие в основном лишь в спешенном состоянии, но использующие лошадей для перемещений. В более ранние времена так именовалась пехота, посаженная на лошадей. В России в 1630-х годах драгуны в документах именовались ратными людьми драгунской службы. При царе Михаиле Фёдоровиче в 1631 году из навербованных иностранцев сформировали первый драгунский полк (полк «нового, или иноземного, строя»). В 1632 году он сражался в войске М.Б. Шеина под Смоленском. Драгуны вооружены мушкетами, шпагами, бердышами и короткими пиками. К 1700 году Пётр I сформировал новую 45-тысячную армию, в том числе два новых драгунских полка. Драгуны набирались преимущественно из боярских и дворянских недорослей и пополнялись рейтарами и копейщиками иноземного строя, которые также набирались в основном из боярских и дворянских детей.

В освоении приграничья участвовали и стрельцы. Стреле́ц — выборный (отборный) служилый человек «по прибору» в XVI — начале XVIII веках; всадник (стремянной стрелец) или пехотинец, вооружённый «огненным боем». Стрельцы набирались из «гулящих» людей «не тяглых, и не пашенных, и не крепостных», «молодых и резвых и из самопалов стрелять гораздых».

Стрельцы в России составили первое регулярное войско. Иногда их называли мушкетёрами. Стрельцы делились на стремянных, то есть конных (до двух тысяч человек личного состава), составлявших особую стражу государя; московских; украинных (пограничных), то есть составлявших гарнизоны украинных (пограничных) городов (сторо́ж, застав, слобод и так далее) совместно с городовыми казаками, пушкарями.

В стрелецких полках имелось всего три офицерских чина: полковник, подполковник и капитан. Также в полковом штабе не было полковых адъютанта, обозничего и квартирмейстера. Их функцию выполняли урядники на ротном уровне. Каждая рота насчитывала двух пятидесятников, восемь десятников и девяносто стрельцов. Пятидесятники и десятники были именно урядниками, то есть унтер-офицерами. Документы определяют их статусы равными сержанту (пятидесятник) и капралу (десятник) солдатских полков. Из числа рядовых стрельцов выбирались сотник, целовальщик, знаменосцы и музыканты. «Сотник» был выборным ротным чином, исполнявшим функцию квартирмейстера роты. За снабжение отвечал ротный «целовальщик», целовавший крест распределять всё по совести и чести.

Вооружение у стрельцов «мушкеты з багинеты, вместо их надобно копей в то число». Причина отказа от «современных» багинетов в пользу копий понятна ― в степи против татарской конницы и на штурме крепости копья сподручнее.

Возведение оборонительной линии и основание на ней в 1636 году городов Тамбова и Козлова резко ускорило заселение и освоение тамбовского края пришлым населением: беглыми крестьянами, служилыми людьми, казаками. В состав тамбовских служилых людей записались выходцы с Дона и Запорожской Сечи. По особому правительственному указу от 17 марта 1636 года в слободу из Кузьмино-Гати переехали на жительство сорок пять донских атаманов и казаков. Они получили земельные наделы, хлебное жалованье и денежное пособие размером в 12 рублей 25 алтын на семью «на дворовую селитьбу и зов», «на ружье» и другие расходы. Отдельной слободой на Лысых Горах поселились выходцы с Дона.

На Тамбовщину переехала также группа запорожских казаков численностью семьдесят три человека. Они осели в особой Панской слободе Тамбова. Позднее они слились с полковыми казаками.

К середине 70-х годов XVII века шестнадцать поселений Тамбовского уезда принадлежало служилым людям. К концу XVII столетия за счёт интенсивного освоения новых земель их численность увеличилась на четверть, причём большинство из них принадлежало казакам. К тому времени население Тамбовского уезда составляло 19500 человек, из них 6655 — служилые люди.

Таким образом, в местах, с которыми связана жизнь нескольких поколений Ураковых, веками собирались люди, представляющие разные сословия, социальные, этнические и конфессиональные группы. Каждая из этих групп создавала и хранила богатые самобытные традиции, всё это многообразие стало материалом для формирования русского этноса — и моего родословного древа. Многое из того, о чём шла речь в вышеприведённом этнокультурном очерке, представляет живую повседневную жизнь поколений моих предков.

А теперь вернёмся в начало нашей истории, к ранним годам Шацка и жизни его первопоселенцев.

Сначала сам Шацк представлял деревянный острог, окружённый рвом и палисадом. Под его защитой шло освоение края. Шацк со всех сторон окружали возникшие в XVI‒XVIII столетиях слободы: за Ямским оврагом — Инвалидная и Ямская, за Никольским — Чёрная, за рекой — Казачья слобода. Последняя слобода возникла как казачий посад, то есть место, где жили казаки.

Слободами раньше называли населённые пункты, жители которых пользовались определёнными льготами и привилегиями. Различалось несколько разновидностей слобод. Среди них были слободы служилых приборных людей, то есть людей по прибору или вербовке ― именно стрельцов, пушкарей, казаков.

Ураковы, которых можно назвать первопоселенцами Шацка, жили в Казачьей слободе с момента её основания в 1637 году. Здесь они получили земельные наделы, которые оформлялись в собственность, и были причислены к сословию однодворцев. (Ныне Казачья Слобода — село в Шацком районе Рязанской области, оно входит в состав казачинского сельского поселения. Село граничит с городом Шацком. Расстояние до областного центра 165 км, до Москвы — 365 км. В селе 17 улиц).

А первые поселенцы со своими семьями долго жили в маленьких деревянных избушках, крытых тёсом, соломой, камышом. Отапливались они «по-чёрному», а окна затягивались бычьими пузырями. Домишки стояли вразброд, без всякого плана. На этом месте слобода находилась двести лет, и только в 1835 году все сто сорок восемь казачьих семьи были переселены на их бывшие оброчные земли вблизи северо-западных границ Тамбова.

В октябре 1670 года в окрестностях Шацка появился атаман Степан Разин. Он со своим войском расположился в селе Конобеево. Отсюда разинцы повели наступление на Шацк, но были разбиты правительственными войсками. В одной из грамот Степана Разина говорится, что он считал Конобеево своим главным опорным пунктом, откуда «мыслит… идти со всем собраньем под Москву». Исторически село Конобеево имело второе название Уракова пустошь. Скорее всего, это было связано с системой поместного землевладения служилых татар, среди которых в XVII веке встречалась уже фамилия Ураков. Можно предположить, что фамилия могла достаться русским, которые её получили от татарских хозяев, но это только предположение.

В 1774 году до Шацкого уезда дошло восстание Емельяна Пугачёва. Ждали пугачёвцев и в самом Шацке. По городу наскоро расставили рогатки и учредили дневные и ночные караулы. «Все, — рапортовал шацкий прокурор Селихов, — пришли в робость и великое смущение, ибо к тому бунту многие окрестные жители наклоняются». Однако прибывший сюда лично граф Панин, назначенный самой Екатериной II главнокомандующим военными силами по подавлению движения, возглавляемого Пугачёвым, «усмирил» округу.

В 1708 году Шацк приписан к Азовской губернии, которая в 1725 году переименована в Воронежскую, а в 1779 году — назначен уездным городом Тамбовского наместничества, а затем Тамбовской губернии. Получает город и свой герб. «В серединной части щита, — сказано в Положении о нём, принятом в 1781 году, — во поле улей и над ним три золотые пчелы; земля зелёная. В нижней части щита два снопа ржи в серебряном поле, положенные крестообразно, в знак великого изобилия оным».

Жизнь людей разных сословий, населяющих Шацк и его окрестности, с достаточной полнотой, даже со множеством живых подробностей, отразились в «ревизских сказсках» и других документах. Каждые семь-восемь лет велась перепись «душ» с их земельными наделами, хозяйствами, налогами. После образования централизованного Московского государства результаты переписей вносились в «писцовые книги». В XVII веке единицей налогообложения стал двор, а основной формой учёта — подворные переписи. Они проводились как по всему уезду, так и отдельно по дворцовым сёлам, частным владениям и слободам служилого сословия — казаков, пушкарей, рассыльщиков, солдат, стрельцов, ямщиков и засечных сторожей. К таким переписям населения можно отнести писцовые книги Шацкого уезда 1617 года, Ямской слободы 1628 года, Казачьей и Стрелецкой слобод 1686 года. Генеалогическая информация в писцовых книгах чаще всего касается только мужской части семьи.

Последняя общегосударственная перепись по дворовому принципу проводилась в 1710 году. В ней как раз отсутствует описание самого двора. Кроме мужской части семьи, в документы этой переписи записали и женщин.

Желая уменьшить бремя выплат, налогоплательщики во все эпохи применяют разного рода хитрости. В те времена и в тех местах, о которых идёт речь, пользовались такой уловкой, как «укрупнение» семей на период переписи. Несколько семей переселялись в один двор или обносили общим забором несколько дворов. В результате перепись 1710 года показала такую низкую численность населения, что это грозило снижением налоговых сборов. Подобные казусы никак не соответствовали планам Петра I: шли постоянные войны, увеличивались государственные расходы на армию и флот, да и на другие реформаторские проекты.

Государь решил реформировать и налоговую систему, введя подушный налог вместо подворового. 28 ноября 1718 года был издан соответствующий указ. Результаты переписи получили официальное название «ревизские сказки». С 1718 по 1858 годы было проведено десять ревизий. В книге представлены (с подтверждающими документами) данные переписей по Казачьей слободе 1710, 1816, 1836, 1850 и 1858 годов.

Итоги переписи солдат Казачьей слободы 1710 года, которая проходила в рамках общегосударственной переписи, зафиксированы в сборнике документов по Шацкому уезду. По переписи прослеживается большое число ранних браков, в которых мужьям от двенадцати лет, а их женам от пятнадцати. Старшие члены семей имеют разницу в десять и более лет, но женщины младше. Эти данные ждут историко-социологического объяснения.

Результаты первой ревизии 1718‒1722 годов по Казачьей слободе не найдены, но в Тамбовском государственном архиве хранится документ без начала, числящийся под названием «Ревизские сказки 1722 года». Он содержит информацию об «убылых» солдатах Пушкарской и Казачьей слобод. Среди причин «убытия» встречается формулировка «взят в ланцы». Речь идёт о службе в ландмилиции (род поселенного войска, существовавшего в России в 1713‒1775 годах). Случалось, детей записывали с рождения в службу, чтобы уклониться от налогов. В документе не только даются сведения о составе семьи, но дополнительно указывается происхождение жён, даны сведения об их приданом («взята с поездом», то есть свадебный поезд с приданым невесты перешёл в новое владение).

В переписи 1850 года жители Казачьей слободы записаны как государственные крестьяне.

Перепись 1858 года была последней «ревизией».

Как же отразилась в этом документальном комплексе история рода Ураковых? Первое упоминание о них, относящееся к 1637 году, находим в «Сметной книге Шацка» (см. Приложение № 1), в годовых сметах и росписных списках, составленных для «Государя Царя и Великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси» в Разрядном приказе города. Упомянуты «Горасимка да Федотка Ураковы» в разделе «Имена шацких сторожевых козаков половинщиком». (Нужно пояснить: половинщик — это тот, кто имеет половину пая в каком-либо деле или владеет каким-либо имуществом вдвоём с кем-либо).

Следующее упоминание о стрельце «Гаврилке Уракове» обнаруживается в 1673 году в Сметной книге Шацка, в разделе «Шацкие стрельцы, которые по указу Великого Государя и по грамоте не Стрелецкого приказу посланы на службу Великого Государя на Воронеж в Донской отпуск». Всего было взято на службу «в Донкой отпуск сорок человек без ружья». Вместе с ними «на службу поспели» дети, братья, племянники — восемь человек.

В этой же Сметной книге записано: «Ис сторожевых служб написаны в драгуны… Петрушка Гаврилов сын Кавылин, у него половинщик Мамонка сын Ураков, служит без перемены», «Трафимка да Федотка, да Якимка Ураковы служат все без перемены, у Трафимки сын Родка, у Федотки сын Оска в службу поспели». «И всего в Шатцком драгунских 95 служб».

 Сметная книга 1673 года. РГАДА, ф.210, Дела разных городов, столбец 72. Ураков Аверчка Мамонов с., драгуна с.: 10) 54; 15) 267 об. Второй абзац сверху: «Петрушка Гаврилов сын Кавылин, у него половинщик Мамонка Федоров сын Ураков, служит без перемены, у Петрушки сын Савка мал, да зять Артюшка Андреев, у Мамонки сын Аверчка, да Ларка в службу поспели».

В переписях и ревизских сказках неоднократно упоминается семья Мамона Федоровича Уракова, с которого и начинается ведущая непосредственно к моей семье ветвь рода Ураковых. В переписи 1710 года были отмечены два брата — уроженцы Шацка Ураковы Кирюшка (стрелец) и Мамон (драгун) Федоровы. Мамон — 1631 года рождения. Сыновья Мамона — Фёдор (драгун), Иван (стрелец), Ларка (стрелец) и Аверкий (стрелец). Аверкий, будучи десятником, нёс ответственность за десять дворов, за порядок их жизни и своевременный сбор на службу, когда потребуется. На площади Шацка он давал «честное слово» о количестве живших во дворе его и его отца, а также в десяти дворах, за которые он отвечал.

 Сметная книга 1673 года РГАДА, ф.210, Дела разных городов, столбец 72. Писцовая книга казачьих и стрелецких земель, 1686 года РГАДА, ф.1209, оп.1, д.225 Ураков Мамонка Федоров с., драгун: 10) 54; 15) 266. Второй абзац сверху: «Двор Мамонки Федорова, сына Уракова, у него дети Ларка, Ивашка, Федька тринадцати лет, двор, изба, земля трицать три сажени поперек пять сажень в другом конце тож».

Так велось описание дворов в те годы.

В 1686 году была составлена «Писцовая и межевая книга стрелецких, драгунских и казачьих земель» города Шацка, куда были внесены все жители с их «именами, прозвищами, дворами и усадьбами, пустыми местами». Её изучение даёт возможность узнать о некоторых подробностях жизни моих предков.

Среди одиннадцати дворов Драгунской слободы в двух дворах жили Ураковы:

«Двор Мамонки Федорова сына Уракова. У него дети — Ларка, Ивашка, Федка тринадцати лет. Двору и усадьбе длина тридцать три сажени, поперег пять сажен, в другом конце тоже»;

«Двор Аверчки Мамонова сына Уракова. У него дети — Антошка пяти лет, Стенка трёх лет. Двору и усадьбе длина тридцать три сажени, поперег пять сажен, в другом конце тоже».

 Сметная книга 1673 г. РГАДА, ф.210, Дела разных городов, столбец 72. Писцовая книга казачьих и стрелецких земель, 1686 г. РГАДА, ф.1209, оп.1, д.225 Ураков Аверчка Мамонов с., драгуна с.: 10) 54; 15) 267 об. Второй абзац снизу: «Двор Аверчки Мамонова сына Уракова у него дети Антошка пяти лет, Стенка трёх лет, имеет землю тринадцать сажень и поперёк пять сажень, в другом конце тож».

Сметная книга 1673 года. РГАДА, ф.210, Дела разных городов, столбец 72. Пятая строчка сверху: Кирюшка Фёдоров сын Ураков с., стрелец: 10) 36 об.

Сметная книга 1637 года. РГАДА, ф.210, Владимирский стол, столбец 71.

Сметная книга 1673 г. РГАДА, ф.210, Дела разных городов, столбец 72.

Писцовая книга казачьих и стрелецких земель, 1686 г. РГАДА, ф.1209, оп.1, д.225.

Ураков Трофим с., драгун: 10) 55

Ураков Федька Мамонов с., драгуна с.: 15) 266

Ураков Федот с., драгун: 9) 315; 10) 55

Второй абзац сверху: «Трофимка, да Федотка, да Якимка Ураковы, служат все без перемены, у Трафимки сын Родка, у Федотки сын Оска, в службу поспел»

 Писцовая книга казачьих и стрелецких земель, 1686 года. РГАДА, ф.1209, оп.1, д.225.

Ураков Карп Якимов с., драгуна с: 15) 277.

Ураков Костя Якимов с., драгуна с. 15) 277.

Ураков Михаил Якимов с., драгуна с. 15) 277.

Второй абзац снизу: «Двор Якимки Уракова, у него дети Карпушка, Костька, Мишка, имеет двор, землю длина двадцать три сажени и поперек восемь сажень, в другом конце тоже».

А вот образец торжественного объявления числа насельников дворов:

«1710 июня дня в Шацку на съезжем дворе перед стольником Иваном большим Семеновичем Беклемишевым Шацкого города Козачей слободы салдаты пятидесятники: Иван Петров сын Кареев, Иван Марков сын Сиднин, десятники: Фёдор Филиппов сын Сикарев, Иван Архипов сын Ямников, Аверкий Мамонов сын Ураков, Григорей Алексеев сын Митин, Игнат Ермолов сын Аксенов, сказали по светлой непорочней евангельской заповеди Госпадни еже ей в правду в той их Козачей слободе во дворах их салдат и жён их и детей и свойственников:

Во дворе Аверкий Мамонович сын Ураков — 1656 года рождения, 54-х лет.

У него жена: Анна Ивановна — 1658 года рождения, 52-х лет.

Их дети: Стенька — 1683 года рождения.

Семён — 1693 года рождения.

Агафья — 1701 года рождения.

Во дворе Антон Аверкиев сын Ураков 1680 года рождения, 30 лет, на службе.

У него жена: Катерина Дементьева дочь 1684 года рождения, 26 лет;

У него детей: Евдоким 1706 года рождения, 4-х лет, Трофим 1708 года рождения, 2-х лет, Пелагея 1704 года рождения, 6 лет.

Ревизские сказки об однодворцах Казачьей слободы города Шацка 1762‒1763 гг. РГАДА. Ф. 350. Оп. 2. Д. 4123. Л. 28 ― 201. Справка № 3169 подана ноября 29 дня 1763 года копия 501

Трофим Антонович сын Ураков, драгун — 1708 года рождения, 54-х лет.

У него жена: Аксинья Егоровна — 1712 года рождения, 50 лет, взятая в той же слободе, однодворка.

У них дети: Василий Трофимович сын Ураков 1733 года рождения, 29 лет.

У него жена:

Авдотья Филлиповна — 1734 года рождения, 28 лет, взятая в той же слободе, однодворка.

У них сын: Сергей Васильевич Ураков — 1756 года рождения, 6 лет.

Ревизская сказка 1816 года Казачьей слободы.

Ревизская сказка 1816-го года марта 2 дня Тамбовской губернии Шацкой округи Казачьей слободы о состоящих в оной мужеска и женска пола однадворцев.

ГАТО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 776. Л. 1―147.

 Копия оригинала переписи, которая состоялась 2 марта 1816 года, семья Уракова Сергея Васильевича под номером 122

Сергей Васильевич Ураков, сын Василия 1756 года рождения, 60 лет.

У него жена: Ульяна 1760 года рождения, 56 лет, взятая в той же слободе однодворка.

Сергея Васильева сын: Филипп — 1789 года рождения, 27 лет.

Филиппа Сергеева жена: Анна, — 1789 года рождения, 27 лет.

Филипповы сыновья:

Петр — 17.06.1806 года рождения, 9 лет.

Михаил — 1809 года рождения, 7 лет.

Алексей — 1815 года рождения, 1 год.

ГАТО, ф.627, оп.255а, д.24.

25 мая 1804 году в Казачьей слободе в Архангельской церкви был заключён брак между Филиппом Сергеевичем Ураковым 15 лет и Анной Кондратиевной 15 лет.

В переписи, которая состоялась 19 апреля 1834 года, семья Уракова Сергея Васильевича представлена следующим образом:

Ревизская сказка 1834 года Казачьей слободы.

Ревизская сказка 1834 года апреля 19-го дня Тамбовской губернии Шацкой уезда Казачьей слободы о состоящих в оной мужеска и женска пола однадворцев ГАТО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1459. Л. 43―286.

 Копия оригинала переписи, которая состоялась 19 апреля 1834 года, семья Уракова Сергея Васильевича под номером 117

«Всего мужеска пола налицо 2369. Всего женска пола налицо 2421. Всего в сей ревизской сказке заключается наличных душ мужеска пола две тысячи триста шездесят девять и женска две тысячи четыреста двадцать одна. Что в сей ревизской сказке все души к девятнадцатому числу апреля месяца тысяча восемьсот тридцать четвёртого года в наличности бывшие показаны и прописных нет, и что сказка сея на троекратном мирском сходе прочитана была, в том по зделанному Казачьей слободы однадворцами условию при сём в засвидетельствованной казаченским волостным правлением копий прилагаемому сказкосоставители Шацкого уезда Казачьей слободы однадворцы: Максим Акимов Стучебрюхов руку приложил, Степан Прокофьев Путницов руку приложил».

Сергей Васильевич сын Ураков — 1756 г.р., умер в 1818 году в 62 года.

У него жена: Ульяна — 1760 года рождения, умерла в 1825 году в 65 лет.

Его сын: Филипп — 1789 года рождения, 45 лет.

Филиппова Сергеева жена Анна — 1789 года рождения, 45 лет.

Пётр — 17.06.1806 года рождения, 28 лет.

Петра Филиппова жена Аксинья — 1809 года рождения, 25 лет.

Его сын: Петр — 1834 года рождения, 2 мсц.

Филиппова Сергеева другой сын: Михаил — 1809 года рождения, в 25 лет в 1827 году взят в рекруты.

Филиппова Сергеева 3-й сын: Алексей — 08.03.1815 года рождения, 19 лет.

Филиппова Сергеева 4-й сын: Андрей — 1817 года рождения, 17 лет.

Его же дочери: Елена — 25.05.1811 года рождения, 23-х лет.

Феодосия — 03.03.1813 года рождения, 21 год.

 1806 год. Архангельская церковь (6). ГАРО, ф.627, оп.225а, д.39. Июнь. В церковной книге родившихся под номером 31 записано: «Филипп Сергеевич Ураков. Родился сын Петр 17 июня, 18 июня крещен».

 1811 год. Архангельская церковь (5). ГАРО, ф.627, оп.255б, д.27. Май. В церковной книге родившихся под номером 20 записано: «Филипп Сергеевич Ураков. Родилась дочь Елена 25 мая, 25 мая крещена».

1813 год. Архангельская церковь (7). ГАТО, ф.1049, оп.12, д.37. Февраль. В церковной книге родившихся под номером 5 записано: «Филипп Сергеевич Ураков. Родилась дочь Феодосия 3 февраля, 4 февраля крещена».

 1815 год. Архангельская церковь. ГАРО, ф.627, оп.255б, д.30 (6). Март. В церковной книге родившихся под номером 18 записано: «Филипп Сергеевич Ураков. Родился сын Алексей 8 марта, 10 марта крещен».

Причём указано, что «в наличности бывшие показаны и прописных нет, и что сказка сея на троекратном мирском сходе прочитана была и засвидетельствована казаческим волостным правлением».

Ревизская сказка 1850 года 7 октября Казачьей слободы указывает на то, что семья всё ещё проживает в Казачьей слободе, неся службу по охране рубежей Российского Государства.

Ревизская сказка 1850-го года октября 7-го дня Тамбовской губернии Шацкого уезда Малопроломовской волости Казачинского Сельского Общества Казачьей слободы  о состоящих в  мужескаго и женскаго пола крестьянах Ведомства Государственных Имуществ, а также в документах фонда «Владикавказское городское полицейское управление» в «Метрической книге для записи браков, лиц удостоверивших, что они состоят записанными в метрических книгах, признаваемых в Государстве исповеданий» значатся заявившие о своём желании  записать брак 1 февраля 1850 года (ГАТО. Ф. 12. Оп. 1. Д. 1837).

Филипп Сергеевич Ураков —1789 года рождения, 61 год.

У него жена: Анна Кондратиевна 1789 года рождения, умерла в 1846 году в 57 лет.

Филипповы сыновья:

Петр — 17.06.1806 года рождения, 44-х лет.

У него жена: Аксинья Филиппова 1809 года рождения, 41 год.

Петровы сыновья: Петр — 1834 года рождения, 17 лет.

Павел — 1838 года рождения, 12 лет.

Тимофей — 1844 года рождения, 6 лет.

Филиппов другой сын: Алексей — 08.03.1815 года рождения, 35 лет.

У него жена Дарья Павлова ― 1815 года рождения, 35 лет.

Алексеевы сыновья: Павел ― 1841 года рождения, 9 лет.

Степан —1843 года рождения, 7 лет.

Алексеева дочь: Авдотья — 1837 года рождения, 13 лет.

Филиппов 3-й сын: Андрей — 1817 года рождения, 33-х лет.

У него жена: Христинья Климова — 1811 года рождения, 39 лет.

Андреевы сыновья:

Анисим — 1831 года рождения, 19 лет. «Переселен на край полей в деревню Студенку по предписанию Палаты Государственных имуществ от 19 июня 1853 года № 13478».

Анисима сын:

Петр — 1850 года рождения, 0,5 года.

Андреевы другие сыновья:

Кондратий — 1832 года рождения, 18 лет.

Варфоломей — 1836 года рождения, 14 лет.

Яков — 1846 года рождения, 4-х лет.

«Всего в сей ревизской сказке заключается наличных душ мужеска пола 2495, женского 2549. Что в сей Ревизской сказке все души ко восьмому числу октября месяца 1850 года в наличности бывшие показаны и прописных нет, и что сказка сия на троекратном мирском сходе прочитана была, в том подписуюсь. Сказкосоставитель из государственных крестьян Казьма Васильев Паршин руку приложил. Волостной голова Дмитрий Беглов. В том же Казаченский сельский старшина Яков Сергеев Колошеин руку приложил. Волостной писарь Владимир Савостьянов. Сельский писарь Матвей Паршин руку приложил».

Интересный факт обнаружился в этих старых записях. Мой предок Варфоломей Андреевич Ураков крестил сына Семена Николаевича Алябьева Ивана — предка автора замечательного исследователя истории Тамбовской губернии и Шацкого уезда, краеведа Игоря Петровича Алябьева, благодаря которому я смог так много узнать о своих корнях.

 1850 год. ГАТО, ф.1049, оп.12, д.51. Архангельская церковь. Сентябрь. В церковной книге родившихся под номером 59 записано: «Семен Никитин Алябьев и Ирина Андреева. Родился сын Иван 8 сентября, 10 сентября крещен. Восприемники: