Биография заслуженного человека: написали и издали на заказ очередную книгу

 

Отрывок из книги воспоминаний Ю.В. Грибова

 

Посвящаю написанное памяти своих родителей — Грибова Владимира Николаевича и Грибовой (Геселевой) Берты Семёновны.

 

Я никогда не вёл дневник. В моё время и в моём окружении это не было принято. Поэтому пишу только о том, чтó осталось в моей памяти.

Я далеко не сразу решился на это необычное для меня дело. Идею предложил Володя, мой сын. Думаю, он руководствовался в первую очередь желанием найти для меня что-то вроде «хобби» и тем самым заполнить свободное время — его избыток стал проблемой для меня после смерти жены.

Несколько месяцев назад я купил стопку белой бумаги, положил её на стол и мысленно ходил вокруг неё кругами, но всё не мог начать. И вот, наконец, в голове неожиданно промелькнула фраза, с которой можно было начать. Лиха беда начало! Я записал её, и работа пошла.

Есть ещё одна причина, побудившая меня сесть за эти мемуары. С годами пожилой, а тем более старый человек теряет часть своего авторитета и уважения со стороны молодых. Новое поколение не видит в его прошлом особых заслуг и достижений, не вспоминает или просто не знает о них. К сожалению, ничего с этим не поделаешь — другое время, другие ценности. Но я убеждён: нельзя полностью забывать прошлое. Опыт предшественников нужен новым поколениям как пример или предостережение.

И я решился напомнить о себе, рассказать о прожитой жизни, победах, поражениях, трудностях и радостях, которые она дала мне.

 

Юрий Грибов

 

 

  1. Детство трудное и счастливое

 

Мои родители познакомились в середине тридцатых годов прошлого века. Произошло это в Нальчике, столице Кабардино-Балкарии. Мама, Берта Семёновна Геселева, жила там с родителями, а папа приехал в отпуск к своим родственникам Чунихиным.

В родном Нальчике прошло моё детство. И в те далёкие годы многое оставалось таким же, как в довоенное время, когда встретились папа и мама.

«Нальчик» в переводе с кабардинского языка — «подкова», по форме долины, в которой он расположен. С трёх сторон город окружают горы, Кавказский хребет со снежными вершинами и ледниками. В одном из ледников берёт начало река Нальчик.

Параллельно руслу реки шли основные улицы города: Кабардинская, Почтовая, Республиканская, Степная. Они были вымощены булыжником, асфальтовое покрытие появилось позже.

На главной улице, Кабардинской, росли акации, работали парикмахерские, будки чистильщиков обуви, лоточки для торговли морсом и мороженым. Вечером, в выходные и праздничные дни, весь Нальчик выходил сюда, приезжали люди из ближних сёл, заполняли тротуары и проезжую часть.

Во второй половине тридцатых в городе появились первые уличные часы, под которыми стали назначать свидания влюблённые юноши и девушки. На углу Степной и Баксанской у Дома работников партийного актива на заасфальтированной площадке установили электрический столб, а на нём повесили большие часы. Не менее популярными были часы у сада Свободы (он же садик, он же сквер), у входа с настоящими колоннами. Может быть, под ними встречались и мои родители.

Знаковый объект Нальчика — вход в городской парк с постаментами, внизу которых располагались львиные гривастые морды. Они — по две с каждой из сторон — извергали ручейки воды в корытца-бассейны. Помнится, будучи малолетними детьми, мы утоляли жажду, протягивая сложенные лодочкой руки под их вечно раскрытые и внушающие трепет огромные пасти. Знаменитый далеко за пределами Кабардино-Балкарии Нальчикский парк ныне носит название Атажукинский сад. В тридцатые годы прошлого века парк переходил в курортную зону «Долинск».

В городе не было ни одного высокого здания, один двухэтажный банк стоял на окраине, рядом с парком. Это позволяло с любого места города любоваться красотой Кавказского хребта, его снежных вершин и лесных предгорий. Если к этим прелестям добавить чудесную природу, изобилие овощей, фруктов, чистейшую ледниковую воду, становится понятно, почему люди стремились в Нальчик, когда он ещё не был знаменитым курортом. Особенно много людей приезжало из Баку, там летом было слишком жарко.

Жизни в Архангельске не помню. Сохранился от забвения один эпизод: отец по пути на рыбалку поранил ржавым гвоздём ногу на деревянном помосте. Травма оказалась серьёзная, но молодой организм победил. Не думаю, что я помню о самом происшествии, скорее, остался в памяти рассказ мамы…

В 1941 году, когда началась война, отца призвали на фронт. Меня, маму и годовалую сестру он отправил в Нальчик. Жили мы у маминых родителей. Дедушка Семён Борисович Геселев и бабушка Любовь Абрамовна Моисеева были по национальности евреями. Они хорошо понимали, чтó им грозит в случае фашистской оккупации. Когда немцы в 1943 году подошли к Нальчику, бабушка и дедушка эвакуировались в Орск Оренбургской области. А мама не хотела уезжать далеко от папы, который воевал в Закавказье. Её, меня и сестру прятала тётя Оля Литвинова. У неё мы и пережили оккупацию. Не помню ожесточённых боёв при отступлении наших войск и больших разрушений в городе, хотя остались следы осколков в деревянных ставнях, которыми на ночь закрывали окна в домах. Мы, хоть и скрывались у Литвиновых, всё-таки не были заперты в доме, выходили на улицу. Мне запомнилось, как однажды немецкий солдат дал нам с сестрой несколько конфет. Мы принесли их домой, а мама запретила есть это драгоценное лакомство: ходили слухи, что немцы таким образом травят детей. Я не выдержал и признался: «А мне так хочется!» Мама подумала и разрешила. Обошлось, к счастью, без дурных последствий.

Вскоре немцы оставили город, как я помню, без боёв. Мы, дети, бегали смотреть, как они колоннами идут на север, в направлении Пятигорска.

В 1944 году отца демобилизовали по зрению — сильная близорукость. Он приехал за нами и увёз в город Вольск Саратовской области, где начал преподавать высшую математику в пединституте. В Вольске мы прожили недолго, несколько месяцев. Отца перевели оттуда в город Муром Владимирской области. Мне было уже лет пять или шесть, и несколько эпизодов из тогдашней жизни я помню.

Нам дали комнату в доме преподавателей — это был одноэтажный дом с крыльцом, коридором и несколькими комнатами, по одной на семью. Рядом с ним стоял старый заброшенный амбар. К концу зимы, когда скапливалось много снега, этот амбар превращался в приличную горку. Детвора, преодолевая страх высоты, взбиралась на «конёк». Мы ждали очереди съехать на санках, держась за трубу, чтобы не свалиться. Дождавшись, наконец, с криком мчались вниз. Я и сейчас помню, как съехал в первый раз, гордый собой.

Второе воспоминание — травма, которую я нанёс сам себе. У меня были две обязанности: приносить из колодца воду, а зимой ещё дрова для отопления. Их заготавливали летом и хранили в сарае. Как-то в сильный мороз я отправился за дровами. Оделся тепло, на руках большие рукавицы — перчаток тогда не было. Вставил в навесной замок ключ и повернул его, но душка замка не поддавалась. Рукавицы снимать не хотелось, и я решил открыть замок зубами. Язык коснулся холодного металла и прилип к нему. Я испугался, дернул голову, почувствовал жгучую боль и кровь во рту… Помню, я долго не мог есть горячее и холодное. Как говорится, и смех, и грех.

Последнее воспоминание — по-настоящему трагичное.

Папа с детства страдал от язвы желудка. Сначала боли мучили его после еды, потом стали постоянными, не отпускали ни днём, ни ночью. Решили делать операцию. Мама настаивала, чтобы он ехал в Москву, где жила её сестра, но отец отказался и лёг оперироваться в местную больницу. Ночью после операции он умер от болевого шока.

Помню, как наутро мама и я пришли в больницу. Было раннее утро, внутрь ещё не пустили. Мы заглянули в окно его палаты: кровать, на которой лежал вечером отец, была пуста, матрас свернули в скалку…

Шёл 1947 год. Папа, родившийся 17 мая 1912 года, прожил всего 35 лет. Внешность его чётко отпечаталась в моей памяти, но, скорее всего, по оставшимся фотографиям.

Мой отец Владимир Николаевич Грибов. Около 1937 г.

Рассказывали знавшие его, что человек он был решительный и патологически честный, с характером, что называется, «тяжёлым». Маму иногда совершенно беспочвенно ревновал, сердился, когда она красила губы и «наводила красоту». Женился на ней, несмотря на возражения своей матери и младшего брата Алексея. Их отношение к нашей семье смягчилось после рождения меня и сестры, но не настолько, чтобы назвать их тёплыми.

Мама из-за этого долго переживала. Встречи родителей с моей бабушкой по отцовской линии, Марией Афанасьевной Чунихиной, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Мне она запомнилась пьющей чай «вприкуску», с особенной манерой держать блюдце.

Одна из редких встреч с родными отца. Я, бабушка Мария Афанасьевна Чунихина, моя сестра Ирина. Нальчик, 1948 г.

Со своим мужем и моим дедушкой Николаем Аллампиевичем Грибовым, она к тому времени состояла в разводе. С ним, как и с дядей Алексеем, мне довелось встретиться через годы после смерти папы, но об этом расскажу позже.

Я вырос и прожил жизнь без отца, но с течением времени осознал в себе некоторые черты характера, жизненные принципы и устремления, которые, мне кажется, унаследовал от него.

После смерти папы мы вернулись в Нальчик, к маминым родителям. Это были чудесные люди, добрые и любящие, они помогли нам выжить в тяжёлые, голодные годы.

Дедушка и бабушка с внуками. Ирина Грибова, Семён Борисович и Любовь Абрамовна Геселевы, я. Нальчик, 1947 г.

В Кабарду семья Геселевых приехала ещё до революции с Украины, из города Орехова, что в нынешней Запорожской области. Моя мама родилась в Орехове 17 ноября 1915 года.

Бабушка рассказывала, что дед до женитьбы ходил к ней несколько раз в неделю, каждый раз одолевая пешком по семь километров в одну сторону. Она этим гордилась. Больше ничего об истории их знакомства в моей памяти не отложилось.

Дедушка Семён Борисович был старше бабушки на четырнадцать лет. Высокий, стройный, с красивым лицом, на котором выделялись пышные усы. Сдержанный, немногословный. Перед обедом, для аппетита и чтобы поднять настроение, обязательно «пропускал» рюмку-другую настойки. Готовил её сам, настаивал водку на смородиновых листьях, лимонных корочках и многих других добавках. При этом пьяным и даже сильно выпившим я его никогда не видел.

В Первую мировую Семён Борисович воевал и даже побывал в плену в Румынии. Рассказывал он об этом как-то легко, без негатива, и я, мальчишка, не получил из его рассказов представления о войне как величайшей человеческой трагедии.

На моей памяти дедушка работал в артели, которая называлась «Пищевкуспром». Иногда по работе он пользовался транспортом, который назывался «линейка». Это была лошадь, запряжённая в повозку, похожую на тачанку. Когда позволяло время, он заезжал домой и катал меня и соседских ребят.

Работникам «Пищевкуспрома» разрешалось после смены брать с собой буханку хлеба. Ребятня подкарауливала деда, когда он шёл с работы. Домой он приносил полбуханки.

Бабушка Любовь Абрамовна была женщиной подвижной, среднего роста и телосложения, с очень симпатичным лицом. Не красивым, а именно симпатичным. Она умело вела хозяйство, прекрасно готовила даже из того малого ассортимента продуктов, которым располагала. Варила, например супы и борщи из крапивы и щавеля, густые, чтобы казались более сытными. Получив тарелку, мы сначала хлебали юшку — это было первое блюдо. А потом доедали гущу — капусту, картошку, морковь, перец — в качестве второго блюда.

Пока бабушка готовила обед, она по нескольку раз бегала — иначе не скажешь — купить недостающие продукты на базар, который располагался метрах в 150-ти от нашего дома. Это было полезное физическое упражнение и своего рода отдых от множества забот, которые лежали на её плечах. Всю жизнь она посвятила детям и внукам, была мягким, душевным, удивительно тактичным человеком.

Моя бабушка Любовь Абрамовна Геселева. Нальчик, 1955 г.

Дедушка с бабушкой жили дружно, не помню, чтобы они серьёзно ссорились. Видно, не просто так проходил дедушка многие километры ради их свиданий.

В нашем одноэтажном кирпичном доме было три изолированные комнаты. В двух жили сёстры бабушки — Софья и Роза. Ещё до революции три сестры получили дом в наследство от своей мамы, моей прабабушки, каждая по одной комнате. Поэтому Геселевы и оказались в Нальчике.

Третью комнату занимали бабушка, дедушка, мама и я с сестрой. Сказать, что было тесно — ничего не сказать. Вдоль стен стояли три кровати, на которых спали бабушка, дедушка и мама. Мы с сестрой располагались на полу. Если кому-то их взрослых ночью надо было выйти, они перешагивали через нас.

Двери всех трёх комнат выходили на широкую деревянную веранду в форме буквы «Г», пристроенную к дому с двух сторон. Она служила и кухней, и столовой.

С веранды можно было спуститься по ступенькам во двор размером около десяти соток, с огородом и погребом. В глубине двора находился туалет типа «сортир», к которому не было подъезда — следовательно, и возможности его почистить. Поэтому по мере заполнения туалет засыпали землей и переносили «удобство» на новое место.

Во дворе росло много паслёна, так мы назвали ягоду, которая созревала в конце лета. Дети с удовольствием ели её. В листве паслёна находили убежище тучи цикад, треск которых нельзя было ничем заглушить. Мы слушали их как слишком громкую, назойливую музыку с улицы.

Рядом со стеной веранды высилось большое дерево грецкого ореха. Я забирался на него, становясь на поручни террасы, после чего шагал на толстую ветку дерева. Орех был старый, плодоносил мало, но густая тень от него была для всех спасением в летнюю жару.

На юге рано темнеет. На улице освещения нет, во дворе тоже, только лампочка на веранде. Заняться нечем. После ужина, чтобы опять не проголодаться и не начать думать о еде, мы, дети торопились занять свои спальные места на полу, включали радиоприёмник, который назывался «тарелка», и слушали передачу «Театр у микрофона». Она обычно шла после местных новостей и продолжалась весь вечер. Передавали в записи спектакли столичных театров, чаще всего МХАТа. Я слушал, узнавая по голосам великолепных актёров Тарасову, Ильинского, Кторова, Яншина, однофамильца Грибова. Все они играли в нескольких спектаклях, поэтому их голоса запоминались легко, да и без повторения были незабываемы, уникальны. Я слушал их в полной темноте с ощущением, что происходит чудо, и потихоньку засыпал.

Счастье, что был в моей жизни этот дом, люди, которые меня любили бабушка, дедушка, мама.

У родного дома в Нальчике. Мой сын Владимир, мама Берта Семёновна, я. 1988 г.

Маму все звали Верой Семёновной, а не настоящим именем — Берта. Оглядываясь назад, я понимаю, что её жизнь и судьба типичны для женщин того времени. В этой жизни было мало радости. Смерть забрала мужа, надо было растить двоих детей. До замужества она училась в техникуме. Учёбу пришлось бросить по настоянию папы — он хотел, чтобы мама посвятила себя детям и семье. Когда после его смерти мы переехали в Нальчик, маме без законченного образования трудно было найти работу. Несколько месяцев она торговала в пивном ларьке, поняла, что это не для неё. В конце концов устроилась на швейную фабрику, где и прошла почти вся её трудовая жизнь.

Мои мама и бабушка, Берта Семёновна и Любовь Абрамовна Геселевы. Нальчик, середина прошлого века

Каждое лето в Нальчик на отдых приезжала единственная сестра мамы, Анна, с двумя детьми, а иногда и с мужем. Бабушка работала с утра до вечера, чтобы достойно принять гостей, и вообще Анна Семёновна оказывалась в центре внимания.

Она представляла собой полную противоположность младшей сестре. Всячески подчёркивала свою «столичность». Любила рассказывать всякие московские сплетни и «богемные» новости об известных артистах. Резко высказывалась по любому вопросу, как говорят, рубила «правду-матку». Противоположности, как известно, притягиваются друг к другу. Сказать, что мама любила свою сестру — ничего не сказать. Она в ней души не чаяла.

Я радовался приезду москвичей, хотя теснота в нашей комнате с их приездом становилась критической, и мне приходилось спать во дворе, на топчане. Гости привозили с собой одежду моего двоюродного брата Фимы, из которой он вырос. Многие годы я донашивал его вещи и был очень рад этим неновым обновкам.

Много позже, в конце восьмидесятых, Анна Семёновна решила выехать на постоянное место жительство в США — несколькими годами раньше там обосновалась семья её дочери. Анна Семёновна занимала в то время комнату в коммуналке, площадью приблизительно десять квадратных метров и в десяти минутах ходьбы от площади Пушкина. Она сообщила маме о своём отъезде и о том, что хочет передать ей свою комнату в Москве. Просила, чтобы младшая сестра срочно выписывалась из своей квартиры в Нальчике и приезжала в столицу. Но когда мама практически закончила оформление документов, Анна Семёновна заявила, что передумала и продаёт свою комнату. Это стало для мамы настоящим ударом. Она так мечтала жить в одном городе со своими детьми! Но, пожалуй, всего сильнее её поразило, что так поступила сестра, которую она боготворила с детских лет и считала непререкаемым авторитетом.

После этого случая мама как-то надломилась и психологически, и физически — здоровье пошатнулось. К счастью, через несколько лет она вышла замуж за Якова Владимировича Перченко, старого друга семьи Геселевых, и её жизнь изменилась к лучшему. Яков Владимирович работал по хозяйственной части в Кабардино-Балкарском обкоме партии. Мама гордилась положением мужа и буквально сдувала с него пылинки. Отчим был достойным человеком и хорошо ко мне относился, но вторым отцом не стал. Мы с сестрой к тому времени давно уже жили своей жизнью.

Мама сделала для нас всё, что могла. Мы с сестрой всегда помнили об этом и были благодарными детьми до самой её кончины.

Моя мама Берта Семёновна Геселева. Нальчик, 1957 г.

 

 

  1. Школьные годы. Друзья

 

Для меня детство закончилось, когда я пошёл в школу. С таким осознанием «рубежа» я и сейчас вспоминаю этот важный момент своей жизни. И все мои сверстники, не только я, не задерживались в детстве, взрослели быстро.

Я учился в мужской школе № 2. Шли годы раздельного обучения мальчиков и девочек, и так продолжалось как раз до 1953 года, когда я получил аттестат зрелости.

Школа находилась поблизости от реки Нальчик. Вернее, от её русла. Нальчик — классическая горная река, быстрая, шумная, мелкая. Ширина самой реки не более пяти метров, а каменистая пойма намного шире, от ста метров и больше, состоит из разной величины булыжников и галек, которые принёс поток. Зимой обмелевшая река замерзает по краям, а летом становится бурной и многоводной, особенно в июле, когда в горах идут дожди. Каждый год, в зависимости от природных условий, река прокладывает новый путь по широкому каменистому ложу. В некоторых местах она распадается на несколько мелководных рукавов.

Между зданием школы и руслом реки стоял жилой дом с великолепным фруктовым садом. Особенно вкусным был один сорт груш, удивительно сочных и сладких. Они созревали сразу после того, как начинался учебный год.

Неудивительно, надо заметить, что прежде всего вспоминается именно добывание еды. Шли первые послевоенные годы, в 1947 году в стране разразился настоящий голод. Мы, недоедающие мальчишки, во время занятий с тоской смотрели в окно на чудесный сад, а в перемену и после уроков самые отчаянные перелезали через забор, где их уже поджидали хозяева. Но таких смельчаков было немного, большинство отправлялось в парк. Там не было привычных сегодня аттракционов и развлечений. Зато росли, как в настоящем лесу, дикие груши, кизил, шиповник. Спелые груши и ягоды поедались, а зелёные мы собирали, приносили домой и рассыпали в один слой на чердаке. Когда груши темнели, становились коричневыми, они превращались в настоящий деликатес.

В начале мая зацветала акация. Цветы этого дерева детвора тоже ела с удовольствием, вкус у них специфический, но сладкий, и этого нам было достаточно. К сожалению, «сезон» акации продолжался недолго, от семи до десяти дней. Он заканчивался, когда в цветах заводились мошки.

Ели мы и сирень, но это была скорее игра. Цветок сирени обычно состоит из четырёх лепестков, однако попадаются и пятилепестковые. Такие экземпляры мы и съедали. Считалось — на счастье, и шло соревнование, кто больше съест таких «счастливых» цветов.

В конце лета созревали плоды тутовника — по-другому его называют шелковицей. Это отменное лакомство. Одно шелковичное дерево росло на меже нашего двора и соседского участка, причём ствол дерева был у соседей, а множество веток свисало через забор к нам. Ягоды тутовника крупные, темно-фиолетового, почти чёрного цвета и очень вкусные. Смыть следы пиршества на руках, губах, а зачастую и животе, которые окрашивались в эти цвета, было очень непросто. Лучшее средство — зелёная, ещё неспелая ягода. Как говорится, «клин клином»: ею натирали окрашенное место, после чего смывали водой. Следы, впрочем, всё равно оставались.

Ещё одной детской радостью тех лет был жмых. Он представлял собой отходы подсолнечника, спрессованного в бруски после производства растительного масла. Мы разбивали эти бруски на мелкие кусочки и сосали как конфеты, которых тогда не было, как и сахара. Как замену сахара употребляли порошок под название сахарин — очень невкусный, жмых был куда лучше.

В средних и старших классах жизнь стала сытнее. Появился сахар-рафинад, большие куски, которые кололи специальными щипчиками над бумагой, чтобы не потерять ни крошки. Если чиркнуть таким синеватым плотным куском о другой, получалась искра.

Как бы ни было трудно, жизнь не сводилась к поиску пропитания. Летом целыми днями я бегал с ребятами по улице, сбивая в кровь босые ноги о булыжник. Гоняли мяч, играли в прятки и чалки.

Мы умели дружить, и ребята, с которыми я рос, навсегда остались в моей памяти. С Владом Ходовым — полное его имя Владлен, сокращение от «Владимир Ленин» — мы до сегодняшнего дня сохранили крепкую дружбу. Он на три месяца старше меня, родился 14 июля 1937 года в Сталинградской области. Учились мы в одном классе. Его и старшего брата Алика вырастила мама, Валентина Ивановна. Отец, фронтовик, после окончания войны домой не вернулся, создал новую семью. Отношения Влада к маме и брату, при их жизни и до сих пор, заслуживают уважения, он ухаживает за могилами и часто вспоминает близких. После школы Влад закончил Ленинградский инженерно-строительный институт, работал в проектных организациях Нальчика главным инженером проектов. Трудится и до сих пор. Уже взрослым я, приезжая к маме в Нальчик, много времени мы с Владом много времени проводили вместе, нам было интересно, всегда находились темы для разговоров. Иногда он приезжал в Москву, чаще всего с женой, Верой, с которой у меня и моей жены, Аллы, всегда были тёплые отношения. Влад с детства знал моих близких. Когда я приезжал в Нальчик после их смерти, мы вместе ходили на кладбище. Влад помог мне поставить памятник, навещал могилы и ухаживал за ними. Он делает это и сейчас.

Я, Вера и Владлен Ходовы, мой сын Владимир Грибов, его жена Ирина, их дочь Маша. 2019 г.

Дружил я и с двумя Борисами, Бобровым и Мельником. Бобров жил напротив моего дома, наискосок через дорогу. Рядом находилась одноэтажная, вросшая в землю постройка без окон. Об эту стену мы с ребятами «стучали» круглым предметом, напоминающим футбольный мяч. Зимой комната Бобровых отапливалась отходами от семечек, которые через конусное приспособление засыпались в топку. Там необычное топливо вспыхивало, как порох, и моментально сгорало. При таком способе отопления комната быстро нагревалась и так же быстро остывала. С Бобровым мы непродолжительное время посещали кружек радиолюбителей при Дворце пионеров. Общими усилиями сделали детекторный приёмник: он шипел, пищал, но никак не мог заговорить. Сразу после окончания школы Борис уехал учиться в Москву, в Нальчик больше не приезжал, и наше общение прекратилось.

Семья Бориса Мельника тогда жила трудно, как и все, может быть, даже тяжелее. Отец Бориса, Василий Филиппович, ушёл на фронт и вернулся через несколько лет после окончания войны. С его возвращением дела семьи пошли на лад. Человек он был активный, с предпринимательской жилкой. Со временем Мельники взяли надел земли, построили сначала времянку, а потом и дом, куда переехали. Времянку сдавали в аренду. Посадили виноград, из которого Василий Филиппович делал отличное вино. Вскоре отец Бориса возглавил общество кролиководов, стал известным в Нальчике человеком. С мамой Бориса, Надеждой Ивановной, мы с Ходовым всю её жизнь сохраняли тёплые отношения. Когда я бывал в Нальчике, мы с Владом всегда проведывали её, она угощала нас домашним вином.

С Мельником судьба сводила нас постоянно. Одновременно переехали в Москву, даже жили в одном доме, он на седьмом этаже, я на четырнадцатом. «Лихие девяностые» нас немного отдалили друг от друга, он переехал в другой дом. Было у меня сожаление, связанное с некоторыми аспектами его переезда, но всё это осталось в прошлом. Общаемся до сих пор с ним и его женой Людой, которая была одной из лучших подруг моей жены.

Верные друзья. Слева направо: я, Борис Мельник, Борис Бобров. Нальчик, 1947 г.

В нашей школе были замечательные учителя: Полина Фёдоровна Рудич, её муж Павел Калинникович, Михаил Родионович Пешков, Евгения Львовна Мильман, Тамара Васильевна Кучерова, Фрида Самойловна Нейштад, Михаил Васильевич Гуренко — директор школы. Они жили для нас, мальчиков, своих учеников. Даже квартиры получали в доме рядом со школой.

Особенно запомнилась Полина Фёдоровна Рудич, преподававшая русский язык и литературу. Она со своим мужем, учителем химии, приехала в Нальчик после работы в колонии у знаменитого Макаренко. Мое стремление грамотно писать — это её заслуга. И образы литературных героев в «подаче» Полины Фёдоровны остались со мной навсегда.

В то время школу топили дровами. Старшеклассники кололи дрова, складывали их под навес — на зиму. Спортзала не было, и уроки физкультуры проводили в коридорах и фойе. На школьном дворе висели кольца и канат.

Нальчик тех лет приютил людей разных национальностей. Их дети общались без этнических фобий. Обнимались, дрались по разным поводам, но только не из-за национальной принадлежности. Даже еврейских ребят дразнили без злости.

Драки, повторю, случались, но не было в них дикой злобы и жестокости. Существовало правило: до первой крови. Разбили нос кому-то из дерущихся — всё, драка закончилась. За порядком следили все. Старшие не проходили мимо курящих мальчишек: отнимут папиросы, пообещают рассказать о курении отцу. И мат пресекали, и драки.

Старшеклассники пользовались уважением у младших, старались показывать пример настоящего мужского характера. Был в школе настоящий дух товарищества.

Для средних классов устраивали вечера с танцами, на которые приглашали девочек из школы № 6. Танцевали вальс, танго. Помню их названия: «Рио-Рита», «Брызги шампанского».

Я почти не танцевал. Считал, не та у меня фактура — маленький, щуплый. Голодные годы сказались на физическом развитии. И всё же романтические чувства не обошли меня стороной. В девятом классе образовалась компания из мальчиков и девочек — я, Алик Киримов, Влад Ходов, Ира Гурьянова — в неё был «влюблён» Влад, Галя Олифер и Таня Щепилова.

Свет юности. Стоят: я, Галя Олифер, Фима Воскобойников, Влад Ходов. Сидят: Нина Гапоненко, Ира Гурьянова, Таня Щепилова. Нальчик, 1953 г.

Мама Тани, Екатерина Ивановна, была лучшей подругой моей мамы. Таня рано осталась без отца. Он работал заместителем министра внутренних дел республики. На охоте простудился и умер от воспаления лёгких. Помню, как наши мамы перешептывались на тему будущего своих детей. Я краснел и уходил, чтобы не слышать. На Таню засматривались многие, а я рядом с ней выглядел как гадкий утёнок. Она, к слову, оставалась красивой и в старости. Сейчас Тани уже нет…

Когда мы гуляли, наша мальчишеская троица шла по одной стороне улицы Республиканской, девочки — по другой. Потом расходились по домам, чтобы на следующий вечер повторить маршрут. Такие вот свидания, такие годы и нравы. Забегая вперёд, сознаюсь: я не всегда был столь скромным парнем. На первом курсе института вырос на десять сантиметров, стал высоким, занятия баскетболом сделали мою фигуру стройной, а меня самого довольно привлекательным молодым человеком.

Я закончил школу в мае 1953 году. Незадолго до этого, в марте, умер Иосиф Виссарионович Сталин. В школе, конечно, был его бюст, в траурные дни учителя и старшеклассники несли около него почётный караул. Я тоже стоял в карауле. Многие плакали, в их числе мои мама и бабушка. Дедушка ходил хмурый. Никто не знал, как жить дальше.

Нашей семьи репрессии сталинских времен не коснулись. До нас доходили слухи разве только о выселении чеченцев и балкарцев. Это объясняли как расплату за многочисленные случаи предательского поведения во время войны. Люди верили такому объяснению и считали наказание справедливым. Позже я узнал, что одна семья наших родственников пострадала в сталинские времена. Полина Борисовна, сестра дедушки Семёна Борисовича, была замужем за Матвеем Михайловичем Ломовским. Это примечательная личность: член РСДРП, после революции 1905 года — Еврейской социалистической рабочей партии, после Октябрьской революции — партии большевиков; торгпред СССР в Чехословакии, заместитель советского торгпреда во Франции, заместитель начальника управления заграничных операций Наркомторга СССР. Они с женой жили довольно долго за границей, связи с ними у дедушки не было. Ломовский был причастен к «большой политике», встроен в очень сложную систему отношений, интересов, конфликтов. В 1937 году Матвея Михайловича выслали в Калач-на-Дону без права проживать в столице. Расстрела он, слава Богу, избежал. Вернулась семья в Москву после смерти Сталина. Жили они рядом с метро «Красные ворота». Когда я приезжал в столицу на каникулы, всегда бывал у них. Говорили о многом, но о жизни в изгнании — никогда.

Мне кажется, будет уместно сказать о том, как я понимаю время, когда Советский Союз возглавлял Сталин. Это важно для моих близких, ведь они, как и все мы, являются свидетелями резкого повышения доверия (более семидесяти процентов) народа к личности Сталина. Не случайно в Екатеринбурге в апреле 2019 года поставили с одобрения жителей города трёхметровый памятник вождю.

Я уверен, что это ностальгия не по личности «отца народов», не по времени его правления и тем более не по репрессиям. Голосуют не «за» Сталина, а «против» всего того, с чем люди не хотят мириться сегодня. С именем Сталина связаны победа в Великой Отечественной войне, беспримерно быстрое восстановление народного хозяйства, планомерное улучшение жизни людей. Я это хорошо помню. Сначала — отмена карточек на продовольственные товары, потом ежегодное снижение розничных цен. Стали появляться магазины, в которых можно было купить одежду, обувь, товары первой необходимости — до этого всё приходилось приобретать на рынках. И это после страшной разрухи военных лет, в «глубинке», которой тогда был Нальчик. Люди видели: власть заботится о них.

Конечно, было и другое. Даже в провинциальном Нальчике слухи о репрессиях, беззакония, расправы над людьми по приговорам пресловутых «троек» создавали атмосферу страха и доносительства. Об этом нельзя забывать. Но сегодня людям непонятно, почему в мирное время в богатейшей стране жизнь большей части населения не улучшается, а неуклонно становится хуже. При этом увеличивается число миллиардеров, построивших своё состояние за счёт коррупции, создания привилегий для узкого круга людей, близких к власти.

Большинство населения бедствует, власть в борьбе с коррупцией, бюрократизмом и прочими бедами ограничивается показательными «порками», а система не меняется. Как мне кажется, в этом причина «ностальгии по Сталину». И чем дольше бездействие сегодняшней власти будет продолжаться, тем больше в народе будет востребовано его имя как символ социальной справедливости. Это может плохо закончится. Очень плохо.

Присоединяюсь к тем, кто считает: Сталина надо воспринимать как часть истории России, со всеми плюсами и минусами. Не надо подгонять оценку исторической личности под собственные политические предпочтения.

В истории каждой великой нации есть свои неоднозначные политические фигуры. Во Франции — Робеспьер, Наполеон; в Китае — Мао; в Англии — целая плеяда «кровавых» королей… Что с этим сейчас поделаешь? Разумный подход — перестать ломать копья и перья, воспринимать прошлое как данность. И жить дальше. Мы в далёком пятьдесят третьем тоже вернулись к своим делам и заботам, ещё не зная, какой будет новая эпоха в истории страны. А мне предстояло вступить в новую эпоху моей собственной жизни.

 

 

  1. Мои университеты

 

Я решил получить высшее образование. В Нальчике был только педагогический институт. Многие мои одноклассники поехали в столицу Северной Осетии Орджоникидзе, нынешний Владикавказ, сдавать экзамены в горно-металлургический институт, главный технический ВУЗ на Северном Кавказе. Я был в их числе. Всё сдал, но не прошёл по конкурсу — не хватило одного балла.

Когда вернулся домой, огорчённые мама и бабушка настояли, чтобы я поступал в местный педагогический, там экзамены только начинались. Дедушка видел, что мне это не по душе, и не пытался повлиять на моё решение.

Кончилось тем, что на экзамен я пошёл, взял билет, отсидел отведённое время, вернул чистый лист… Дома сказал, что не решил задачу. Это была полуправда, что-то я мог решить, но не всё. Тема была закрыта. Так я совершил первый самостоятельный поступок, повлиявший на мою судьбу.

Когда улеглись эмоции от неудач, тем же летом 1953-го я пошёл работать на Нальчикский машиностроительный завод учеником токаря. Завод выпускал арматуру для нефтепроводов. Наставником моим был токарь высокой квалификации по фамилии Куделя (имя забыл), весельчак и балагур. Всех знакомых он приветствовал любимым присловьем: «Ты ещё живой?» У него это получалось легко и по-доброму, так что никто не обижался, наоборот, люди улыбались.

С ним было весело, и я как-то быстро освоился в новой жизни. Через несколько месяцев начал работать самостоятельно. На шиберных задвижках вытачивал канавки для последующей завальцовки бронзовых колец. Шибера были тяжёлые, поэтому я очень уставал, особенно когда работали в третью смену — с половины двенадцатого ночи до шести утра. Приходил утром домой, мылся — душевых в цеху не было, завтракал и ложился спать. Будили меня, когда надо было снова идти на смену. Это давалось тяжело, но зато за полгода я прошёл хорошую школу, узнал, что ночью не все люди спят, некоторые работают.

Наступила ранняя осень, которая принесла два знаковых события. Как когда-то мой отец, к тем же родственникам приехал его родной брат, Алексей Николаевич Грибов. Он жил в Ленинграде, много лет преподавал в политехническом институте электротехнику, занимал профессорскую должность. Алексей Николаевич заглянул и к нам — повидать жену своего брата и его детей. Разговор зашёл о моём будущем. Уходя, он сказал мне: «Приезжай поступать в ЛПИ, но на бога надейся, а сам не плошай». Тогда эти слова мне показались не очень «родственными». Никаких обещаний, тем более гарантий поступления. Не скрою, в нашей семье все были разочарованы.

Только потом, через много лет, я понял: он выразил жизненную позицию Грибовых, и свою, и моего отца — надеяться только на себя, строить будущее самому. И я встал на тот же путь, даже не осознавая этого. Так живут и мои сыновья — наверное, гены!

Здесь мне предоставляется случай подробнее рассказать о моём дяде. Алексей Николаевич Грибов родился в 1917 году. Женился он поздно, далеко за тридцать, на Тамаре, девушке намного моложе себя. Познакомились они в Саратове, Тамара там жила и училась в институте. Как и у моего отца, знакомство дяди Алексея с будущей женой было недолгим. После свадьбы он увёз её в Ленинград.

Когда я впервые приехал к ним в гости, они жили рядом с политехническим институтом в трёхкомнатной квартире. Тётю я стал называть просто по имени — не так уж велика оказалась разница в возрасте. Два их сына, Дима и Костя, были намного младше меня. У нас с женой самые близкие отношения сложились с Костей. Он страдал сильной близорукостью. Я в то время уже работал в Москве. Мне удалось договориться организовать консультацию у очень хорошего столичного окулиста. Косте сделали операцию на одном глазу, а через какое-то время и на другом. Во время лечения Костя жил у нас, мы тесно познакомились, сблизились. Неожиданно пришла беда, погиб брат Кости, Дима. Семью подкосило, дядя Алексей как-то сразу сильно постарел, Тамару утешить было невозможно. Беда, говорят, не приходит одна, через несколько лет умер Костя, а вслед за ним и Алексей Николаевич. Прервалась эта линия рода Грибовых.

Алексей Николаевич Грибов, мой дядя по линии отца. Ленинград, декабрь 1978 г.

Константин Грибов, сын дяди Алексея

Почти сразу после встречи с дядей Алексеем к нам приехал Александр Михайлович Геселев, родственник моего деда. Он отдыхал в Кисловодске и решил проведать нашу семью. Эта встреча произвела на меня сильное впечатление. Дядя Шура — так я его называл — жил и работал в Запорожье. У него было два сына — Марик и Борис. Весельчак, обаятельный, «свой в доску», — а ведь мы с мамой видели его первый раз в жизни. На скромном фоне провинциального Нальчика дядя Шура показался мне настоящей «столичной глыбой».

Дядя Шура, Александр Михайлович Геселев. Запорожье, 1963 г.

Узнав о моих обстоятельствах, он сказал, как отрубил: «Юрка поедет поступать в Запорожский машиностроительный институт. Жить будет у меня».

Итак, появились два варианта — Ленинградский политехнический и Запорожский машиностроительный. Остановились на Запорожье. Особенно рад был дедушка, ведь его родственник проявил участие в моей судьбе. Я сел на поезд и поехал в Запорожье, навстречу новой неизвестной жизни. Мне было семнадцать лет.

Запорожье поразило меня масштабами большого города, монументальностью плотины ДнепроГЭСа. От вида на могучий Днепр захватывало дух. Да что там, даже трамваи и троллейбусы были мне в новинку.

До этого в таком большом городе я никогда не был. Запорожье представляет собой, по сути, целую историческую область: несколько возникших почти независимо друг от друга исторических центров с индустриальным уклоном среди огромных жилмассивов советских времён по обе стороны реки Днепр. Город с особым характером и энергетикой. Здесь как раз в середине пятидесятых снимали большинство сцен легендарного фильма «Весна на Заречной улице».

Главную роль в этом фильме сыграл Николай Рыбников, невероятно популярный в те годы актёр. Отступив от хронологии, расскажу здесь о своей встрече с ним. У дяди Шуры был хороший знакомый, именитый писатель Евгений Захарович Воробьев. По его роману «Высота» в 1956–1957 годах снимался в Днепродзержинске, по соседству с Запорожьем, одноимённый фильм с тем же Рыбниковым в главной роли. Для съёмки нескольких эпизодов киногруппа приехала в Запорожье. Воробьёв и Рыбников зашли в гости к дяде Шуре. Я был на каких-то иногородних соревнованиях, вечером приехал домой, то есть к Геселевым, и застал накрытый стол, за которым сидели знаменитые гости. Так я увидел «вживую» популярнейшего актёра и поздоровался с ним. К моему возвращению ужин как раз заканчивался, гости вскоре ушли. В памяти остались непринуждённая обстановка за столом и улыбка Рыбникова.

Но вернёмся к моим первым запорожским впечатлениям. По контрасту со спокойным курортным Нальчиком в Запорожье всё бурлило. Куда не глянь — высоченные трубы заводов, выпускающие дым каких угодно цветов, от серого, почти чёрного до ядовито-жёлтого. Смешиваясь над городом, дым ощущался не только обонянием, но и на вкус. Если ехать через промзону, одну из самых грандиозных в Советском Союзе, там пахнет кислотой, окалиной, ещё чем-то трудно определимым. После звеняще-чистого нальчикского воздуха к такой атмосфере надо было привыкнуть.

При заводах и ГЭС построили целый город. В тридцатые годы приняли Генплан Большого Запорожья, «города-созвездия» из шестнадцати независимых друг от друга Соцгородов, разбросанных вдоль Днепра. Создали и воплощали проект знаменитые столичные архитекторы-конструктивисты. До войны успели построить Шестой и Четвёртый посёлки.

Геселевы жили в Шестом посёлке. Чувствовалось, что днепростроевцы создавали его для себя. Место под него отвели рядом с Днепром, строили добротно, красиво. Квартира у Геселевых была отличная, большая пятистенка — гостиная, просторная спальня, детская, коридор-столовая и большая кухня.

В детской стояли три кровати, для сыновей дяди Шуры Марика и Бориса и для меня. Условия, особенно после нальчикской скученности, — лучше не придумаешь. Встретили меня приветливо, с интересом разглядывали новообретённого родственника из провинции.

Экзамены я сдал нормально, так что «административный ресурс» не потребовался, хотя весь процесс был под контролем. Меня зачислили на факультет «Технология машиностроения», в группу 121.

Машиностроительный институт находился в так называемом «старом городе», в районе моторного завода. Добираться туда приходилось на трамвае или троллейбусе минут тридцать — сорок, а потом пешком в гору.

1 сентября начались занятия. А уже на следующий день весь факультет уехал в колхоз собирать арбузы — кавуны по-украински. Там за месяц все познакомились, кое-что узнали друг о друге. Урожай, помню, был отменный, «ягоды» по пятнадцать–двадцать килограммов. Наелись их до отвала, промыли все внутренности.

Учился я старательно, с желанием. Конечно, потребовалось время, чтобы привыкнуть к новой жизни, но, в конце концов, я хорошо в ней освоился. В середине семестра записался в секцию баскетбола и начал регулярно тренироваться.

Учебный год пролетел быстро. Сдав все зачёты и экзамены, я сразу же отправился домой, в Нальчик — к родным, друзьям, к чистому горному воздуху, родниковой воде и видам кавказских гор.

Когда вышел из вагона, хватило одного взгляда на встречавшую меня маму, чтобы понять: случилась беда. Предчувствие не обмануло. Во время сессии умер дедушка. Мне не сообщили об этом, чтобы я спокойно сдавал экзамены. Бабушка рассказала: накануне вечером он сидел на веранде и вдруг попросил мою фотокарточку. Долго смотрел, потом сказал: «Я так за ним соскучился». Пошёл спать и больше не проснулся. Это для меня была первая потеря родного человека, которую я воспринял не по-детски, а с полным осознанием утраты, как взрослый. Пережить такое было тяжело. Но время брало своё, встречи с друзьями давали мне энергию, душевную силу для того, чтобы жить дальше.

В Нальчик после первого курса я приехал, можно сказать, другим человеком: за год вырос более чем на десять сантиметров, окреп, догнал сверстников, а многих и перерос. В традиционных соревнованиях на речке по прыжкам с места и толканию ядра — то есть камня соответствующих размеров и веса — был одним из лидеров.

Молодость, счастье. Слева направо: я, Борис Мельник, Влад Ходов. Нальчик, 1958 г.

Когда кончились каникулы, я с удовольствием вернулся в Запорожье, в семью Геселевых, благодаря которым обрёл второй дом. К сожалению, судьба этих людей, ставших мне близкими, сложилась не самым благополучным образом. Как выяснилось в скором будущем, всё держалось на личности дяди Шуры. Он ушёл из жизни очень рано, в пятьдесят шесть лет. За год до этого был у меня на свадьбе в Днепропетровске. Потом заболел, я приезжал навестить его в Запорожье. С болью увидел, как изменил его недуг. Он умер через несколько месяцев после рождения моего сына Серёжи.

На похороны дяди Шуры пришло очень много людей. Он работал последнее время главным энергетиком Запорожского совнархоза. Его в городе хорошо знали, уважали. Я потерял ещё одного дорогого мне человека. После смерти дяди Шуры его жена довольно скоро нашла нового спутника жизни. Он был уже немолод. Я его никогда не видел. Только слышал, что стимулом к этому союзу стало материальное положение избранника. Младший сын, Борис, эмигрировал в Израиль. Где он сейчас и что с ним, я не знаю. Старший сын, Марик, с которым мы были очень дружны и несколько лет вместе отдыхали в Нальчике во время моих каникул, стал офицером. Страдал болезнью сердца. Умер скоропостижно в вагоне поезда, возвращаясь домой, в Москву, из командировки.

Студенческие годы, как и всё хорошее, быстро закончились. Учился я неплохо, почти без «хвостов». Преуспел в баскетболе, выступал за сборную института, а потом и за сборную Запорожской области. Часто ездил по соревнованиям, но диплом защитил вовремя и успешно. Помню его тему: «Автоматическая линия обработки головки блока цилиндра».

В конце учёбы вместе с однокашниками побывал на сборах военной кафедры нашего института. Целый месяц мы жили в степи, ходили с красными обгоревшими лицами.

Я на военных сборах Запорожского машиностроительного института. 1959 г.

В те годы все выпускники ВУЗа должны были отработать три года на предприятиях, куда их распределяли. Незадолго до защиты диплома комиссия по распределению работала у нас в институте. Состояла она из работников кадровых служб тех заводов, где были вакансии по специальностям, соответствующим профилю нашего института. Члены комиссии из разных городов приезжали заранее и знакомились с личными делами выпускников. С «приглянувшимися» беседовали и предлагали работу.

Пригласили на беседу и меня. Руководитель кадровой службы одного из киевских «почтовых ящиков» — так из соображений секретности назывались предприятия и другие организации оборонного характера — предложил мне должность на своем заводе. Я с радостью дал согласие — столица второй по величине республики Советского Союза, престижная и перспективная «оборонка»!!!

Какого же было моё разочарование, когда этот человек в ходе заседания комиссии промолчал и не подтвердил своё предложение. Я очень переживал, не понимал причин такого поведения — уже после узнал, что на «моё» место взяли приятеля сына ректора. И когда представитель Днепропетровского комбайнового завода предложит мне работу, я дал согласие. Скажу честно, согласился бы на любое предложение — так был расстроен крушением планов. Но недаром говорят: что Бог ни делает, всё к лучшему. Распределись я на оборонный завод в Киев, неизвестно, как бы сложилась моя судьба. Наверняка я не встретил бы свою будущую жену, мы не родили бы замечательных сыновей. Я точно не получил бы приглашение работать в союзное министерство, у моих детей не было бы тех возможностей для самореализации, которые даёт Москва. Не дай Бог, бегали бы сейчас на Майдане…

Должен отметить, что мог бы тогда выбрать другую судьбу. У дяди Шуры была компания друзей, с которыми он проводил много свободного времени. К их числу принадлежал очень влиятельный в Запорожье человек — начальник Днепростроя Иван Алексеевич Поздняков. Они часто собирались у Геселевых и весело проводили время. Дядя Шура садился за пианино, танцевали, выпивали. Когда я был свободен от занятий и тренировок, меня приглашали за общий стол. Чувствовал я себя свободно, как среди сверстников — такая была обстановка.

Дочь Позднякова Наташа, моя ровесница, училась в Днепропетровском университете. Мы периодически виделись, когда она приезжала к родителям на каникулы или на выходные, но никаких серьёзных отношений между нами не возникло. Наташа, привлекательная девочка, единственная дочь у родителей, которые души в ней не чаяли, была мне симпатична. Но не более того. Как она относилась ко мне, не знаю.

Танцую с Наташей Поздняковой. Запорожье, 1960 г.

И вот однажды, незадолго до моего распределения, дядя Шура как-то невзначай сказал мне: «Юрка, не будь дураком, женись на Наташке Поздняковой. Иван отправит вас в Индию (там Днепрострой возводил металлургический комбинат). Заработаете валюту, купите квартиру, машину. Подумай».

Больше у нас разговоров об этом не было. Я подумал и понял, что женитьба «по расчёту» похоронит мою веру в себя и я никогда не пойму, чего стою в этой жизни, чего могу добиться сам. И уехал работать в Днепропетровск.

 

 

  1. «Та заводская проходная…»

 

В послевоенные годы Днепропетровский комбайновый завод им. К.Е. Ворошилова, на котором мне предстояло трудиться, активно работал на решение важной народнохозяйственной задачи. Необходимо было создать комплекс машин для механизированной уборки, погрузки и транспортировки свеклы. От этого зависело развитие свекловодства в стране. И к началу 60-х годов завод стал главным предприятием в Советском Союзе по выпуску свеклоуборочной техники, со своим специализированным конструкторским бюро.

Завод находился рядом с железнодорожной станцией. По пути к главной проходной надо было пересечь «парк живых и мёртвых», официально парк Калинина, созданный на месте небольшого кладбища для фабричной бедноты; говорили, что во время фашистской оккупации здесь расстреливали людей. Дальше дорога шла через железнодорожные пути по «горбатому мосту», по улице Фабрика, мимо отдела кадров и двухэтажного заводоуправления.

Отдел главного технолога, куда меня определили на работу, располагался в бытовых помещениях механосборочного цеха № 20, на втором этаже. Новичка представили сотрудникам отдела, показали рабочий стол. На нём лежала стопка бланков технологических процессов, которые я должен был заполнять применительно к конкретным деталям и узлам. Моя должность с окладом семьдесят восемь рублей в месяц называлась «инженер-технолог». Жить мне предстояло в заводском общежитии. Транспорт туда не ходил. Путь от завода к общежитию занимал минут тридцать, опять через горбатый мост, мимо парка и дальше в гору. В комнате жили шесть человек, стояли шесть кроватей, к каждой прилагалась тумбочка, ещё были стол и шкаф для общего пользования. Комнаты общежития выходили в коридор, в одном конце коридора туалет и душевые, в другом общая кухня.

Отдохнуть в многолюдстве было непросто. Завод работал в три смены. Всё время кто-то из моих соседей по комнате приходил с работы, кто-то уходил, поэтому свет ночью практически не выключался. Не очень-то заснёшь, но со временем я ко всему привык. В таких условиях прожил два с половиной года.

Когда не хотелось готовить, я ужинал в столовой — она была удачно расположена на полпути между заводом и общежитием. Но иногда покупал пачку пельменей, отваривал их, отправлял на сковородку, заливал яйцами и с удовольствием съедал. Это блюдо мне нравится до сих пор.

Шло время, я лучше узнавал своих коллег, со многими установились не только служебные, но и хорошие личные отношения. Особенно сблизился я с заместителем начальника цеха № 15 Кременой, несмотря на разницу в возрасте — ему было под пятьдесят. Механик-самородок, он мог починить любой станок, передавал опыт ученикам, которые очень его уважали. Жил Кремена недалеко от завода в частном доме с приусадебным участком, держал хозяйство. Частенько после работы мы ужинали в его кабинете или отправлялись к нему домой. Я приносил бутылку водки, а он разную домашнюю закуску, необычайно вкусные местные деликатесы — собственного изготовления колбасу, сало, корейку, солёные огурцы и помидоры. Часто, если позволяла погода, располагались в его палисаднике. Кремена почти всегда во время наших посиделок рассказывал про войну, которую прошёл от звонка до звонка рядовым пехотинцем и ни разу не был ранен. Понять такое везение он не мог.

Работал я с интересом, часто задерживался на заводе, смотрел, как написанные мной технологии исполняются в цехах. Скоро меня повысили до старшего инженера-технолога, потом — до руководителя группы механической обработки. А примерно через полтора года назначали заместителем начальника производства завода. Это уже было что-то — моя первая руководящая должность, первая ступень карьеры. Я отвечал за своевременные поставки деталей и узлов между цехами для бесперебойной работы главного конвейера.

Сложились опредёлённые отношения с руководством. Во всяком случае, «наверху» обо мне знали. Директором завода в первые годы моей работы был Василий Яковлевич Гоцуляк, известный и авторитетный человек с большим опытом, строгий руководитель. Впрочем, о нём ходила легенда, будто бы летом он на служебной машине выезжал на берег Днепра. А там водитель доставал из багажника бутылку водки, закуску… После пикника директор возвращался на работу, и никто не догадывался, что он выпил.

В 1967 году его сменил Алексей Александрович Покуса. Этот человек — одна из легенд Днепропетровска, с его именем связан самый успешный период в истории завода, при нём строились новые цеха, росли зарплаты, начала заметно уменьшаться очередь на жильё.

Главный инженер завода, Иван Иванович Зайцев, с которым я больше взаимодействовал, относился ко мне очень хорошо.

Несмотря на множество новых знакомств, меня тянуло в Запорожье. Все же там я провёл пять счастливых студенческих лет. Скучал по семейству Геселевых, особенно по дяде Шуре. В Запорожье остались люди, с которыми в разные годы жизни меня связала настоящая дружба. Туда переехал мой друг детства Борис Мельник. Он старше меня на год. Закончил техникум, а потом нефтяной институт в Грозном по специальности «Промышленное и гражданское строительство». По распределению попал в Нальчикское проектное управление. Когда я приехал в первый свой отпуск, он уже год мучился на постылой работе, но уволиться не мог, надо было тянуть лямку все три года. Вернувшись в Запорожье, я рассказал об этом дяде Шуре, он переговорил с Иваном Алексеевичем Поздняковым, и тот разрешил Борису приехать для работы в системе Днепростроя, даже без трудовой книжки — в нальчикской конторе Бориса не отпускали и не выдали документов для трудоустройства в другом месте.

Кроме Мельника, из моих друзей работали в Запорожье Вася Пономарёв — начальником самого большого цеха на Запорожском трансформаторном заводе — и Эдик Стадильный. Ещё один член нашей компании, Петя Беленький, жил в Днепродзержинске, но была перспектива его переезда в Запорожье, где гидростроители должны были начинать новый объект.

Появилась перспектива собраться всем в Запорожье. Как-то начальник производства завода, мой непосредственный начальник Исаак Наумович Зельманов, в разговоре поделился со мной личными планами и спросил меня, как я вижу своё будущее. Я рассказал ему о нашей компании и идее осесть в Запорожье. Добавил, что говорить об этом рано, ведь мне отрабатывать на заводе ещё год. И вскоре Иван Иванович Зайцев попросил меня задержаться после очередного совещания. Он прямо спросил о моих планах. Я не стал скрывать своих намерений, пусть ещё далёких от осуществления. Тогда главный инженер задал ещё один прямой вопрос: передумаю ли я, если получу от завода квартиру? Я ответил утвердительно, понимая, что вряд ли это реально: заводская очередь на жилье большая, к тому же я холостяк.

Но случилось то, на что я не надеялся. На предприятии создали очередь молодых специалистов, я был в ней первым, и летом 1967 года мне выдали ордер на однокомнатную квартиру в пятиэтажной «хрущёвке» на улице Днепропетровской. Радости моей не было предела, вопрос увольнения был снят с повестки.

Между тем наша компания собиралась в Запорожье регулярно и довольно часто, особенно летом 1967 года. Происходило это так. Беленький и Мельник садились вечером в Днепродзержинске на пароход или баржу, следующие в сторону Запорожья. Ночью я подсаживался к ним в Днепропетровске, а утром мы уже были на месте. Покупали ящик шампанского и отправлялись на остров Хортица. Там на берегу Днепра Стадильный уже занимался ухой под руководством рыбаков из Васиного цеха. Сам Пономарёв по субботам работал и появлялся последним, часа в три пополудни или чуть позже, с небольшой канистрой чистого медицинского спирта — им по технологии следовало протирать ответственные части трансформаторов. Все были в сборе, уха готова, гулянка начиналась.

Всё у нас впереди, и мы вместе. В центре я, слева Борис Сидоренко, справа Борис Мельник. На Днепре, 1970 г.

Коротко расскажу, как сложилась судьба этих отменных ребят, которые подружились в доброе, хорошее время своей жизни.

Петя Беленький — самый яркий и способный из всей компании. Заводила, капитан знаменитой команды КВН Днепродзержинска шестидесятых годов. При этом грамотный инженер-электрик, автор бесчисленных рацпредложений. Дамский угодник, ловелас, обольститель. Когда мы познакомились, он уже был женат, и у них с супругой Анной Исааковной росли два сына. Один из них, Борис, живёт в Москве, он многолетний руководитель проекта «Принцесса Турандот» в театре Вахтангова.

Незадолго до своей смерти Петя был у нас дома, рассказал, что болен циррозом печени. Бодрился, хотя чувствовал себя плохо. Поведал о своём сне: к нему пришла смерть, он её прогнал, и она убежала. Все порадовались исходу сна, и Петя выпил очередную рюмку.

Вася Пономарёв был в то далёкое время очень симпатичным парнем — среднего роста, седые виски, седая прядь в чубе. Его жену звали Инесса, их отношения складывались непросто, но это не было заметно со стороны — по крайней мере, мне. С Запорожского трансформаторного его забрали в Киев, в ЦК Компартии Украины. Потом он стал директором завода в Киеве, получил звание Героя Социалистического Труда. С Инессой они разошлись, он женился во второй раз. Я был его новой семье — мне показалось, что особого счастья Вася и в ней не нашёл. Умер он совсем ещё нестарым человеком.

С Эдиком Стадильным я общался меньше, чем с другими ребятами. Он женился на Тане Григоренко, которой раньше я симпатизировал, но романа у нас с ней не было. Эдик рано умер, а Таня — известный в Киеве врач.

После того, как я получил квартиру, начали собираться у меня в Днепропетровске. Самыми частыми гостями были Петя Беленький и Борис Мельник. Борис проделывал такой финт: выходил на балкон с бокалом вина, выпивал и бросал пустой бокал через плечо на улицу. За ним это повторяли остальные. У меня был четвёртый этаж…

Я не азартный человек. Карты, рулетка, казино, напёрстки — это не моё. Но нет правил без исключений. В первые мои днепропетровские годы я и несколько моих друзей начали собираться вольной холостяцкой компанией для игры в преферанс. Постоянных картёжников было трое: я Витя Краснощёк и Лёня Мейксон. С Витей мы работали на одном заводе, а Леня трудился на днепропетровском «Продмаше». Четвёртый игрок менялся, чаще всего им был Коля Клочко — я сменил его на должности заместителя начальника производства, когда Колю избрали секретарём парткома завода. Обычно собирались игроки у Лёни. Он жил в самом центре города на улице Ленина.

По субботам, Мейксон, будучи заядлым футбольным болельщиком, часами пропадал на «брехаловке». Так называли место на проспекте Карла Маркса, где собирались футбольные фанаты для обсуждения нескончаемых спортивных новостей. Среди этой публики Лёня был известным человеком и очень этим гордился. Отстояв добровольную вахту, он приглашал нас к себе домой на преферанс. За игрой засиживались допоздна. Витя по природе был «жаворонком», как и я. Если никто из игроков не мог «закрыться» (термин картёжников) и по этой причине слишком затягивалась игра, утомлённый Витя спрашивал: «Сколько надо доложить, чтобы закончить и разойтись?» Играли мы на интерес, но ставки были небольшими. Рассчитывались до копейки — закон. Лёня был глубоким гипертоником, но непрерывно курил сигарету с мундштуком. Умер он очень рано, не дожив до пятидесяти. Витя Краснощёк живёт по-прежнему в Днепропетровске, в трёхкомнатной квартире на улице Правда с женой Симой. Когда я приезжал к тёще, Краснощёки забирали меня к себе ночевать. Сима, настоящий кулинарный талант, накрывала прекрасный стол, а утром на завтрак жарила блинчики с творогом, лучше которых я нигде никогда не ел. Мы с Витей — он старше меня на три года — по-прежнему общаемся, к сожалению, только по телефону.

Итак, моя холостая жизнь была весёлой и непринуждённой, а между тем близились решительные перемены в моей судьбе. Я встретил свою будущую жену Аллу, в девичестве Василевскую. Познакомились мы у моего коллеги Миши Стольберга. Он пригласил меня к себе домой на обед в одну из суббот. Ничего удивительного в этом приглашении я не увидел, у нас сложились товарищеские отношения. Конечно же, всё было подстроено, его жена была родной сестрой отчима Аллы. Естественная житейская стратегия, которая в этом случае сработала. Алла мне понравилась, мы начали встречаться. Через несколько месяцев она закончила медучилище, стала дипломированным стоматологом и получила направление на работу в Васильковский район Днепропетровской области. Через два месяца я приехал туда и сделал предложение.

С этим временем связан один побочный, но знаменательный сюжет. Осенью 1967 года у меня заболела печень, видно сказались годы холостяцкого питания. К тому времени я уже встречался с Аллой, и она весте с моим другом Костей Уткиным, заместителем главного врача областной клинической больницы, настояли, чтобы я прошёл обследование в стационаре. В больнице я пролежал несколько дней. Врачи сняли приступ и настоятельно рекомендовали поехать на долечивание в Трускавец. Через несколько месяцев, в январе 1968 года, профсоюз выделил мне путёвку, и я отправился в Карпаты. Трускавец — небольшой тогда красивый городок в горной местности, он славился своими источниками минеральной лечебной воды, творившей чудеса. Двадцать четыре дня пил «Нафтусю», соблюдал прописанную мне диету, ходил на лыжах, в общем, вёл здоровый образ жизни, и никакого спиртного.

Поезд, которым я возвращался в Днепропетровск, проходил через станцию поблизости от деревни, где жил мой дедушка по отцовской линии Николай Аллампиевич Грибов. И я решил заехать к нему, познакомится. Выйдя на пустой станции, сел в автобус и через короткое время оказался у околицы деревни, которая состояла из одной улицы. У проходившей мимо женщины спросил, в каком доме живёт Грибов, на что она ответила: «Здесь полдеревни Грибовых».

Вскоре я постучал в дверь небольшого дома, мне открыла женщина — как потом выяснилось, вторая жена дедушки. Зашёл, представился. Дедушка был невысоко роста, худощавый. Лицо с небольшими подстриженными усами выражало любопытство. Обращаясь неизвестно к кому, сказал как отрубил: «На Володю похож». Повернулся к жене и произнес: «Позови Валентина». Валентин был сыном дедушки от второго брака, лет около пятидесяти на вид.

Стали накрывать на стол. Я вытащил из чемодана купленные во время стоянки в Киеве две бутылки горилки с перцем. Дедушка, повернувшись к сыну, спросил:

— Валентин, что это?

— Это, папа, такая водка. Хорошая.

Дедушка принял решение: «Давайте нашу». Пили самогон. Я не хотел ударить лицом в грязь и не пропускал тосты. Наутро Валентин проводил меня до железнодорожной станции и посадил на поезд. В Днепропетровске меня встретила Алла. Дома в чемодане обнаружили бутылку с самогоном, заткнутую кочерыжкой. Знакомство с дедушкой и его семьей состоялось. Одновременно прошла проверка качества лечения минеральными водами. Печень меня не беспокоит до сих пор.

Мы с Аллой поженились 16 ноября 1968 года. Гуляли два дня, приехали мои мама с сестрой, дядя Шура, его друг из Запорожья Иван Иванович Криулин, Петя Беленьский из Днепродзержинска, другие мои друзья — Лёня Мейксон, Витя Краснощёк, Толя Гонтаренко. Алла пригласила своих подруг. Погода стояла на редкость тёплая, солнечная, стол ломился от вкуснейшей еды. Моя тёща Лидия Семёновна была мастерицей на этот счёт.

Всю жизнь я обращался к Аллиной маме «тёща». На «маму» она никак не тянула по возрасту. Когда мы с Аллой поженились, Лидии Семёновне было только сорок три, тогда как мне — тридцать один год, Алла младше меня, ей вскоре после свадьбы исполнилось двадцать два. Мы с тёщей всегда жили в согласии. Когда в нашей семье появились дети, Лидия Семёновна стала примерной бабушкой, души не чаяла во внуках. Её муж, Аллин отчим М. Лукацкий, был человеком, мягко говоря, прижимистым, хотя любил наших ребят и хорошо с ними ладил. Тёща выкраивала из своей зарплаты, а потом из пенсии деньги и покупала внукам многочисленные подарки. Особенно любила дарить им одежду и обувь. Первые годы по молодости я не приветствовал этого, считая, что сам могу обеспечивать свою семью и никакая помощь мне не нужна. Но потом понял: такими дарениями тёща, кроме прочего, доставляет радость самой себе. Успокоился и был благодарен ей за такое отношение.

Мы с Аллой. Рождение нашей семьи. Днепропетровск, 16 ноября 1968 года

Лидия Семёновна всегда была крупной, полной женщиной. Она очень мало двигалась. Впоследствии, гостя у нас в Москве, где не было проблем с городским общественным транспортом, ездила по магазинам на такси. Это было бы просто своего рода безобидное чудачество, если бы отсутствие нужной физической нагрузки с годами не сказалось на её здоровье. Выйдя на пенсию, похоронив мужа, она практически прекратила выходить на улицу. Ей было тяжело идти, ноги отекали и не слушались. Помогали соседи, которые были очень близкими ей людьми, особенно Шурочка. Квартиры Лидии Степановны и Шурочки были рядом, двери у тёщи закрывались только на ночь, и соседка заходила к ней, как в свою вторую комнату. Они вместе обедали, смотрели телевизор, обсуждали житейские и обязательно международные проблемы. Тёща почти не оставалась дома одна, постоянно кто-то приходил. Она была очень коммуникабельным человеком, таких любят, и её любили.

Пришло время, и встал вопрос о переезде тёщи к нам в Москву. Сейчас я понимаю — она сомневалась, что в Москве ей будет лучше. В Днепропетровске, в доме 2 по улице Курчатова, на своём третьем этаже, она чувствовала себя как рыба в воде. Ей не было там одиноко, но очень хотелось похвастаться перед подружками переездом в столицу. Конечно, она очень скучала по внукам. Нашлись «благожелатели», утверждающие, что мы с женой мало уделяем внимания Лидии Семёновне. Такие обвинения были несправедливы, а её больно ранили…

Но в день нашей свадьбы все были здоровые, весёлые, пели, плясали, и будущего с его заботами никто не ведал.

Свадьба удалась. Все молодые, весёлые

И вот торжество закончилось, начались семейные будни бывшего, почти старого холостяка. 2 августа 1969 года появился на свет наш первенец Серёжа.

Алла и наш первенец Серёжа. Синельниково, 1973 г.

Не заставили себя ждать и другие перемены в жизни нашей семьи. Как-то вечером, когда мы с Аллой уже уложили Серёжу спать и сидели на кухне после ужина, в дверь позвонили. Я удивился, увидев на лестничной площадке Владимира Ивановича Гладкого, заместителя главного инженера нашего завода. У меня с ним были чисто производственные отношения, и я не понимал, чтó его привело к нам в такое позднее время. Но, конечно, пригласил нежданного гостя зайти. Оказалось, он прямо из обкома партии. Ему предложили стать директором рессорного завода в Синельниково. Все тамошние руководители были отданы под суд или уволены с работы за хищения. Владимир Иванович позвал меня на должность главного инженера завода.

Это было очень неожиданно, я взял время подумать. Алла сказала: «Решай сам, я готова ехать с тобой». На следующий день я дал согласие. Какое-то время ушло на необходимые формальности. За это время я обменял квартиру на Днепропетровской на равноценную на улице Курчатова, рядом с железнодорожным вокзалом, и прописал туда тёщу с мужем. Очень хотел оставить им достойное жильё — они ютились в съёмной комнате на Ленинградской. В результате этого манёвра мне дали квартиру в Синельникове без справки о том, что я сдал комбайновому заводу ведомственное жильё на Днепропетровской. Всё это стало возможным с молчаливого согласия Алексея Александровича Покусы, за что я ему очень благодарен.

Летом 1970 года семья Грибовых переехала в Синельниково.

 

 

  1. Большая стройка

 

В Синельникове до своего нового назначения я никогда не был, знал только, что это крупная узловая железнодорожная станция, где скрещиваются две большие магистрали Донбасс — Криворожье и Москва — Симферополь. За неё и в Первую мировую войну, и в годы Великой Отечественной шли кровопролитные бои. По моему первому впечатлению — просто большая деревня, пусть и в статусе города, районного центра. В этом так называемом городе не было никакой канализации — ни хозфекальной, ни ливневой. Асфальтированных дорог тоже почти не было. Летом пыль, весной и осенью грязь, да и зимой тоже. Планировалось, что всю инфраструктуру и современные жилые дома построит новый рессорный завод.

Развитие советского автопрома — а в шестидесятые начался самый успешный этап в его истории — требовало роста производства запчастей. С 1959 года завод им. Коминтерна в Синельникове начал осваивать изготовление рессор. Было разработано проектное задание на строительство рессорного цеха с тремя термическими линиями. Более того, возникла идея создать в городе крупный специализированный завод мощностью 500 тысяч тонн рессор в год.

Строительство началось 10 января 1969 года. В нём принимали участие автомобильные заводы Горького, Минска, Кременчуга. Завод стали считать спутником КамАЗа.

Отправной точкой для разворачивания строительства был действующий завод в центре города, где работала в три смены тысяча человек. Частью большой стройки, преображающей город, стало и возведение жилья — очень важное дело для тех, кто приехал сюда работать.

Синельниково в те годы — город с одноэтажной застройкой. Но в десяти–пятнадцати минутах ходьбы от действующего завода располагалось несколько двухэтажных блочных восьмиквартирных домов. В одном из них я получил трёхкомнатную квартиру. Чуть позже Министерство автомобильной промышленности СССР разрешило построить несколько коттеджей, что немало способствовало привлечению и закреплению кадров для нового завода.

Пока всё вокруг строилось и обновлялось, в нашей семье тоже происходили важные перемены. Весной 1973 года родился наш сын Володя. Он появился на свет в Днепропетровске, в роддоме больницы им. Мечникова, где заместителем главного врача был мой хороший друг, упоминаемый ранее Константин Петрович Уткин. За несколько дней до родов я отвез жену к тёще. А когда мне позвонили — МАЛЬЧИК! — я помчался в роддом, и мы с Костей начали праздновать прямо под его окнами.

Константин Петрович Уткин с женой Азой. В роддоме больницы, где он был заместителем главного врача, родились оба моих сына

Это было счастье — два сына!!!

Роды прошли без осложнений, поэтому много времени на восстановление Алле не потребовалось, и через несколько дней мы её забрали домой. Мы — это тёща, Костя Уткин, Миша Стольберг, Лёня Мейксон, в общем, народу собралось прилично.

В конце 1973 года мы переселились в одну из квартир коттеджа на четыре семьи. Все квартиры были двухуровневыми. На первом этаже — двенадцатиметровая кухня и тридцатиметровая гостиная. На втором — просторная спальня и детская. Кроме того, в техническом подвале был смонтирован АГВ (газовый водонагревательный аппарат) для индивидуального отопления. К коттеджу примыкал небольшой участок земли — полторы сотки на каждую квартиру. Когда мы обосновались в новом жилье, Алле стала помогать по хозяйству пожилая женщина, аккуратная, чистенькая и замечательно трудолюбивая. Звали мы её баба Женя. Она по-настоящему привязалась к Вовчику, называла его «мясной кот». Мы все были ею очень довольны.

Маленький Володя Грибов и его няня, баба Женя. Синельниково, 1974 г.

Крепкий семейный тыл, хорошие бытовые и материальные условия гораздо лучше, чем в Днепропетровске — всё это позволяло мне работать с полной отдачей. Я как главный инженер должен был обеспечивать инженерную часть действующего производства, а также проектирование объектов строящегося завода — как основного производства, так и инфраструктуры (электро- и газоснабжение, водопровод, канализация, очистные сооружения, строительство подъездных дорог, путепровода к заводу). Кроме того, отвечал за комплектование строительства оборудованием и материалами. Это была прекрасная школа, освоение новых профессиональных компетенций.

Владимир Иванович Гладкий достаточно быстро, в течение года, наладил работу на действующем производстве. Со мной он вёл себя предельно корректно, не вмешивался в вопросы моей ответственности, что меня полностью устраивало. По мере стабилизации производства на действующем заводе я всё больше времени и сил отдавал стройке. Отвечал за налаживание корпоративных договорных отношений с множеством проектно-изыскательских организаций как республиканского, так и союзного значения. От этого зависело обеспечение строительства проектно-сметной документацией. Больших усилий стоило наладить поставку комплектующих.

Работать приходилось очень много. Когда я вступил в должность, самым узким местом было отставание в разработке документации на строительство: технический проект ещё не разработан, а без его согласования с многочисленными организациями нельзя приступить к строительству. Работали под присмотром партийных органов от райкома до ЦК Коммунистической партии Украины, которые жёстко контролировали сроки строительства. Не говорю уже о контроле Минавтопрома — завод входил в систему автомобильной промышленности.

В этой ситуации пришлось оформлять разрешение на льготное финансирование подготовки рабочих чертежей и смет до утверждения технического проекта. На это ушло несколько месяцев.

В те времена в ходе высоких совещаний отставание от графиков — а отставали всегда — строители объясняли отсутствием необходимой проектной документации или оборудования. А это как раз входило в обязанности предприятия-заказчика, то есть его главного инженера. И мне, конечно, доставалось по полной программе и в партийных инстанциях, и в главке министерства. Льготное финансирование несколько стабилизировало обстановку, но передышки всё равно не давало. Требовалось в строго определённые сроки завершить разработку и утверждение технического проекта завода. Генеральным проектировщиком нашего завода был московский «Гипроавтопром». Он проектировал крупнейшие автомобильные заводы — ЗиЛ, КамАЗ и другие. Синельниковский рессорный для института не числился среди приоритетов. Когда я первый раз приехал в «Гипроавтопром» к ведущему завод ГИПу (главный инженер проекта), он мне сказал: «Если я сорву сроки по Синельниковскому заводу, меня поругают или вынесут выговор, а если это случится по КрАЗу, меня кастрируют!»

Надо было как-то менять отношение к заводу. Пошёл к начальнику главка И.В. Орлову, уже вместе с ним — к заместителю министра по капитальному строительству Н.М. Потапову. Поехал в Киев в ЦК КП Украины к заместителю заведующего отделом Я.К. Ушкевичу. Начались совещания, коллегии. Потихоньку дела улучшались. Такова тогда была система управления, «командная», она же «командно-административная».

Командная система управления капитальным строительством была безусловно порочной, неэффективной. Недостатка в финансировании не было ни у кого, всё решали возможности строительных организаций. Есть термин «подряд». Для каждой стройки существовали план финансирования и план подрядных работ, причём именно второй представлял собой главную заботу «заказчика» строительства. Жизненно необходимо было «выбить» как можно больший лимит подрядных работ. Этим и занимались сотни тысяч людей с высшим образованием, тратя свои силы и знания на совершенно неэффективную работу. Я был одним из тех тысяч «капитальщиков», кто варился в этой системе, достигал успехов и проваливался, но работал добросовестно и с желанием.

Между тем на действующем производстве рессор дела шли неплохо, план выполняли. Но и там случались ЧП. Однажды ночью меня разбудил звонок по телефону — загорелось окрасочное отделение сборочного цеха. Помчался на завод. Огонь потушили только под утро, к счастью, пострадавших не было. Отделался выговором за недостатки противопожарной безопасности.

Однажды из министерства пришла телеграмма, которой меня вызывали в Москву с перспективой командировки во Францию для изучения технологии рессорного производства. Но прежде предстояло пройти комиссию при Днепропетровском обкоме партии и получить разрешение на «загранку». Комиссия была особо строгой, так как предстояла поездка в капстрану — в случае с социалистической страной всё было бы проще.

На комиссии мне задавали вопросы «на политическую зрелость», а потом была небольшая лекция о правилах поведения советского человека за рубежом. Комиссию я прошёл, результаты отправили в Москву, в «компетентные органы». В конце концов, получив в министерстве задания на командировку, мы благополучно вылетели в Париж. Мы — это я, специалист из института «ВНИИМЕТМАШ» и переводчица с французского.

Во Франции мы провели семь дней, побывали на рессорных заводах в пригороде Парижа и в Лионе. Из впечатлений запомнилась слабая механизация ручного труда, хотя на отдельных операциях были интересные решения. Бросалось в глаза, что на всех физически тяжёлых работах трудились выходцы из колониального Алжира.

Во время пребывания в Париже произошёл забавный случай. Мы прилетели в аэропорт Орли в субботу, во второй половине дня. Устроились в гостинице, поужинали продуктами, вывезенными из Москвы, и легли спать. Утром после завтрака отправились смотреть Париж. Дело было в июне, стояла сильная жара. Хотелось пить, денег практически не было, какие-то «копейки». Банки, где мы могли получить свои командировочные, в воскресенье не работали. Увидели кафе, зашли, посмотрели меню — нам хватало на две бутылки лимонада. Сделали заказ и сели на улице под тентом.

Лимонад был отличный, охлажденный, в меру сладкий. Попросили счёт за это удовольствие и увидели, что нам не хватает денег, чтобы расплатиться — совсем немного, но не хватает. Оказывается, если сидишь на улице, лимонад обходится дороже. Сразу вспомнились страшилки партийной комиссии о возможности провокаций и инцидентов с полицией… Переводчица объяснила хозяину кафе наш «промах» и пообещала, что в понедельник мы расплатимся. Хозяин, конечно же, не стал вызывать никакой полиции, сказал, что нет проблем. И мы с облегчением ушли.

Утром в понедельник, получив в банке свои франки, нашли вчерашнее кафе, чтобы вернуть долг. Хозяин кафе сделал круглые глаза, растерянно взял мелочь и сказал: «Какие-то странные эти русские туристы». Я увёз из Франции приятные впечатления. Купил всем своим сувениры и был счастлив, глядя на то, как жена и ребята радовались подаркам.

Но, как водится, на смену радости пришли в свой черёд совсем иные чувства. В конце года, поздней осенью, произошла трагедия — в автомобильной катастрофе погиб Владимир Иванович Гладкий.

Это случилось в воскресенье. У него дома были гости, ужинали, выпивали. Владимир Иванович решил на своей машине отвезти гостей к поезду. На неосвещённой дороге был один крутой поворот, и Гладкий его прозевал. Поздно вывернул руль и въехал в единственное стоящее за кюветом дерево. Погиб на месте, на его пассажирах не было ни царапины. Хоронили директора всем заводом. Много людей приехало из Днепропетровска. Невозможно было поверить в случившееся. Ему ещё не исполнилось сорока.

Для меня наступило тяжёлое время. Надо было исполнять обязанности директора и всерьёз думать о будущем. Надолго задерживаться в Синельникове я уже тогда не хотел. Работа на действующем и одновременно строящемся заводе была прекрасной школой инженера и руководителя, дала мне опыт, который, я понимал, может мне помочь в движении вперёд. И он действительно пригодился.

Когда со мной в главке и обкоме партии завели разговор о директорстве, я согласился исполнять руководящие обязанности только на время, которое понадобиться для подбора кандидатуры на вакантную должность. Совмещал обязанности директора и главного инженера завода несколько месяцев. Новым руководителем завода стал Евгений Михайлович Зема. Про себя я называл его «куркуль» — как хозяйственника и прагматика в хорошем смысле слова.

Человек он был неконфликтный, и мы сработались. Примерно полгода он входил в курс дела, производство и особенно масштабы строительства были для него делом новым. В вопросы, относящиеся к компетенции главного инженера, Евгений Михайлович вмешивался настолько, насколько это было необходимо для вхождения в работу директора. Он поселился в одной из квартир нашего коттеджа, так что мы жили соседями. Первое время по производственным вопросам как заводчане, так и представители сторонних организаций обращались в основном ко мне. По мере того как директор входил в курс дела, это стало его нервировать. Он начал «ревновать» к сложившейся практике, что оказалось мне на пользу. Когда встал вопрос о моём новом назначении, Зема охотно «отпустил» меня.

Вот предыстория этого назначения. В 1973 году руководство страны решило создать Министерство машиностроения для животноводства и кормопроизводства на базе главка Минсельхозмаша СССР. Это было время экспериментов с преобразованием отраслевой системы, шёл поиск новых оптимальных форм управления промышленностью. Свежеиспечённое министерство должно было способствовать решению задачи, которую столько раз провозглашали руководящие партийные документы: «завершение в основном комплексной механизации сельскохозяйственного производства».

Министром назначили Константина Никитовича Беляка, а первым замом министра Юрия Николаевича Писарева, отозвав его с должности директора одесского завода «Почвомаш». Беляк поручил заму возглавить службу капитального строительства, Писарев стал комплектовать её кадрами. На должность главного инженера и первого заместителя начальника главного управления капитального строительства он подыскивал специалиста с образованием инженера-технолога и опытом работы в капитальном строительстве. Мою кандидатуру ему предложил Ярослав Константинович Ушкевич, заместитель заведующего отделом ЦК Компартии Украины.

Меня вызвали на собеседование — надо подчеркнуть, в министерство, к которому рессорный завод не относился. Я отправился в столицу, не согласовывая поездку с руководством моего главка. «Минживмаш» ещё не имел своего здания, управления и отделы были разбросаны по Москве. Управление делами располагалось в одной из высоток-«книжек» на Калининском проспекте.

Разговор с Писаревым был довольно обстоятельный и конкретный. Он произвёл на меня впечатление уверенного в себе человека, жёсткого, не любящего общих рассуждений. Разговор с министром, Константином Николаевичем Беляком, проходил совсем в другом ключе. Его интересовало, как я излагаю мысли, грамотно ли говорю, как себя веду. В конце беседы он одобрил мой переход в его министерство. Я уехал домой с напутствием готовиться к переезду и ждать вызова.

Прошла неделя, месяц, два месяца — телеграммы не было, я решил: что-то не срослось. Вызов пришёл в первой декаде августа 1975 года, и уже в Москве я узнал, чем была вызвана пауза в оформлении. Моя должность была номенклатурой отдела машиностроения ЦК КПСС, и, согласно действующему порядку, Минживмаш должен был получить согласие на мой переход в Министерстве автомобильной промышленности, по принадлежности рессорного завода. А оно отказалось меня отпускать, причём сначала в качестве аргумента выдвигали моё несоответствие предлагаемой должности, а потом — дефицит руководящих кадров в самом Минавтопроме. Спор решили в отделе машиностроения ЦК КПСС — там заняли сторону вновь формируемого Минживмаша, и меня вызвали на работу.

В Москву я поехал через Киев. Зашёл в ЦК Компартии Украины, поблагодарил Якова Константиновича Ушкевича и других товарищей за оказанное мне доверие. Этот дипломатический акт был встречен хорошо, сблизил меня с Ушкевичем. Когда он впоследствии приезжал в Москву в командировку, то звонил мне, и мы встречались как старинные добрые знакомые.

Итак, украинский период моей жизни остался в прошлом. На Украине я прожил двадцать лет: пять лет — учёба в Запорожье, десять — работа на Днепропетровском комбайновом заводе и ещё пять — на Синельниковском рессорном заводе. Эти годы дали мне очень много — образование, бесценный трудовой опыт от инженера-технолога до главного инженера завода. Там я встретил будущую жену и создал семью, там родились мои сыновья. На Украине — могилы дорогих мне людей: Александра Михайловича Геселева, тёщи Лидии Семёновны, моих друзей Лёни Мейксона, Коли Клочко, Вани Русанова…

За все эти долгие двадцать лет я никогда не задумывался о национальности тех людей, с которыми общался. Языком нашего общения был русский, в сельской местности, в том числе в Синельникове говорили на смеси русского и мовы. Языковых проблем не было, наоборот, мне нравилась бытовая мова — певучая, мелодичная. Я в Москве уже больше сорока лет, но до сих пор этот южноукраинский говорок со мной. В те годы я никогда не слышал на бытовом или официальном уровне претензий относительно качества жизни людей, развития производственного потенциала Украины. Уже работая в министерстве, видел, какое внимание проявлялось к предприятиям Украины со стороны союзного центра, какие средства выделялись на развитие их производственных мощностей и инфраструктуры. Сам способствовал этому в силу характера моей работы.

Правда, однажды, когда в составе группы Минавтосельхозмаша я был в США, как-то за ужином в гостинице директор Тернопольского комбайнового завода заявил: Украина кормит Россию, и, если бы она была самостоятельным государством, украинцы жили бы гораздо лучше. Никто тогда не обратил особого внимания на слова тернопольского коллеги — ну сказал и сказал. Но теперь, вспоминая, хорошо понимаю: что-то сидело в умах части украинского общества, сидело глубоко. Это как заноза, которую вытащили, но кончик остался. Не болело, не беспокоило, но как только создались — или кто-то искусственно создал — благоприятные условия, началось воспаление с очень тяжёлыми последствиями.

 

 

  1. Министерский чиновник

 

Для меня началась жизнь чиновника. Должен отметить, слово «чиновник» не звучало тогда нелестным «именем нарицательным», как в наши дни. Работа в министерстве, да ещё на высокой должности, была очень престижной. Мои домашние, друзья и просто знакомые гордились этим назначением, а некоторые даже завидовали.

Я приступил к работе в новом министерстве в августе 1975 года. Здесь всё отличалось от того, к чему я привык на заводе. Шли аппаратные игры и формировались группы влияния, которые если не враждовали, то, по меньшей мере, противоборствовали друг другу. Моим непосредственным начальником был Лев Иванович Павлов, «человек министра». Куда бы ни ехал в командировку Константин Николаевич Беляк, его сопровождала группа доверенных лиц, в число которых входил и мой начальник. Меня «зачислили» человеком Юрия Николаевича Писарева. У него было такое правило: перед служебной поездкой на стройку он за два-три дня до своего приезда отправлял туда несколько своих представителей, которые готовили совещание с участием ответственных партийных работников региона и руководителей проектных, строительных, монтажных и прочих заинтересованных организаций. Мы формировали список нерешённых вопросов и готовили проект протокола — итогового документа совещания. Потом выполнение утверждённого протокола контролировалось аппаратом министерства. Работать с Писаревым было очень тяжело — стиль его общения с подчинёнными граничил с унижением человеческого достоинства, что для меня было абсолютно неприемлемо. Иногда хотелось бросить всё и уехать.

Первое время жил я в гостинице «Северная», между метро Белорусская и Новослободская, недалеко от работы. Квартиру мне дали в декабре 1975 года, и я сразу же привёз в Москву семью. Новый 1976 год мы встречали все вместе. Сразу стало легче, вечером, придя с работы можно было отдохнуть душой и снять стресс.

Думаю, в конце концов Писарев понял, что настраивать против себя аппарат сотрудников, делающих с ним общее дело, — себе дороже. Похоже, он определил для себя «красную линию», которую нельзя переходить в общении с коллегами. Обстановка стало спокойнее, но не настолько, чтобы назвать её нормальной.

И тут нам повезло — на должность ещё одного заместителя министра пришёл Николай Григорьевич Егорычев. Министр, распределяя обязанности, забрал вопрос капитального строительства у Писарева и передал их новому заместителю.

За Николаем Григорьевичем стоял огромный опыт жизни и партийной работы. Он родился в 1920 году. Фронтовик, был несколько раз ранен. Закончил МВТУ им. Баумана с отличием, работал секретарем парткома института, потом первым секретарём Бауманского райкома КПСС и, наконец, с 1962 по 1967 годы — секретарём Московского горкома партии, был членом бюро ЦК КПСС. На одном из пленумов ЦК Егорычев выступил с критикой состояния воздушной обороны Москвы. Это не понравилось Леониду Ильичу Брежневу. В 1969 году Николай Григорьевич был освобожден от занимаемой должности, какое-то время был заместителем министра тракторного и сельскохозяйственного машиностроения, а затем в 1970 году отправился в качестве посла СССР в Данию, где проработал четырнадцать лет. Вернувшись в Москву, Егорычев получил предложение от Константина Николаевича Беляка вступить в должность заместителя министра.

У меня, да и у моих коллег по главку, началась новая жизнь. Николай Григорьевич был требовательным руководителем, но при этом сумел создать в подчинённых ему подразделениях атмосферу, в которой люди работали с удовольствием и с максимальной отдачей.

Писарев первое время по инерции пытался вмешиваться в дела коллеги, но тот быстро и жёстко пресёк эти попытки. Все мы знали только одного руководителя — Егорычева, а указания Писарева с удовольствием игнорировали.

Мне часто приходилось ездить с Николаем Григорьевичем в служебные командировки и быть свидетелем того, каким уважением он пользовался среди партийных и государственных работников союзных республик. Годы, проведённые за пределами Союза, не умалили этого авторитета. Егорычева принимали на очень высоком уровне на Украине, в Белоруссии, Казахстане и других республиках. После рабочего дня гостеприимные хозяева всегда устраивали званый ужин. Писарев в подобных случаях очень часто один представлял специалистов министерства. Николай Григорьевич вёл себя совершенно иначе, все сопровождавшие его обязательно приглашались за стол и участвовали в разговоре — как правило, на производственные темы.

25 апреля 1986 года мы с Егорычевым выехали поездом в Киев, чтобы разобраться с отставанием в реконструкции завода в городе Белая Церковь. Поезд прибыл в Киев в девять утра 26 апреля. У вагона нас встретил работник ЦК Компартии Украины и сообщил, что в Припяти произошла авария на Чернобыльской АЭС. Николай Григорьевич сразу напрягся. Поехали к руководству отдела машиностроения ЦК Украины, тревога ясно чувствовалась и там. Мы отправились по своим делам в Белую Церковь, оттуда вечером следующего дня вернулись в Киев, в Москву выехали поездом 28 апреля. В поезде только и говорили о возможных масштабах и последствиях аварии. Но никто из нас, да и провожавших нас в Киеве, до конца не понимал трагизма случившегося.

Как-то во время одной из поездок Егорычев рассказал мне историю надписи на памятнике Неизвестному солдату у Кремлёвской стены. Общепризнано, что идея создания памятника принадлежала ему, тогда первому секретарю МГК КПСС. А вот авторство надписи приписывал себе единолично Сергей Михалков, были и версии, согласно которым создавал знаменитую эпитафию целый коллектив авторов — кроме Михалкова, ещё Константин Симонов, Сергей Наровчатов и Сергей Смирнов. Николай Григорьевич рассказал мне, как было на самом деле. Последний вариант текста обсуждали три человека в номере гостиницы «Москва» — он, Михалков и Наровчатов. Строка звучала так: «Имя его неизвестно, подвиг его бессмертен». С этой версией согласились и разъехались по домам. Дома, наедине с собой, Николай Григорьевич долго вглядывался в текст. Представлял, как к могиле будут подходить люди, среди них и те, кто в войну потерял близких и не знает, где они нашли покой… Что они будут мысленно произносить? Наверное, не говорить о Неизвестном солдате в третьем лице, а обращаться к нему. Егорычев сразу же позвонил Михалкову и предложил превратить надпись в обращение: заменить «его» на «твоё». Сергей Владимирович с его поэтическим чутьём сразу понял: это то, что надо. Именно так удалось найти те пропорции сердечности и пафоса, которые и сегодня вызывают сильные, искренние чувства.

Эту историю знали в Москве. На похоронах Егорычева 17 февраля 2005 года заместитель мэра Москвы Людмила Ивановна Швецова в своей траурной речи назвала Николая Григорьевича автором надписи на Могиле Неизвестного Солдата.

В 1986 году я стал начальником главка капитального строительства, членом коллегии министерства. Это была «генеральская» должность, на неё меня назначили распоряжением Председателя Совета министров СССР. Она давала определённые «номенклатурные» привилегии. Расскажу о них, чтобы показать, с чем боролся Борис Ельцин, когда объявил привилегии главным злом системы и на этом заработал свой непродолжительный авторитет в народе.

Главная привилегия — медицинское обслуживание для меня, жены и детей. В поликлинике не было очередей, там консультировали лучшие специалисты Москвы. Это оказалось жизненно важным, когда серьёзно заболел Вовчик — у него случилось осложнение на сердце после простуды. Врачи буквально выходили его, сначала в стационаре, потом на домашнем лечении, в детских санаториях, куда они с Серёжкой ездили во время каникул несколько лет подряд.

Ещё одна привилегия называлась в народе «авоська». Каждый месяц я покупал книжечку размером чуть больше спичечного коробка, с числом листочков-талонов по числу дней месяца. Я платил за неё приблизительно треть своего месячного оклада. Были специальные столовые, в которых можно было пообедать и поужинать за талон из книжечки. Как правило, в столовые ходило начальство рангом от министра и выше, остальные, в том числе и я, предпочитали приобретать продукты в находившихся при столовых магазинах. Продукты были очень высокого качества и в широком ассортименте — деликатесы, которых в обычных магазинах не водилось. Нашей семье из четырёх человек на месяц книжечки хватало с лихвой.

И последняя прерогатива — так называемая «книжная экспедиция». Выдавался каталог книг и подписных изданий. Ты отмечал, что хотел бы приобрести, оплачивал заказ — и через неделю, максимум десять дней забирал заветную стопку.

Я не считаю, что подобного рода привилегии нужны. По-моему, должно быть так: заработал — купи хорошие продукты, книги, медицинские услуги, независимо от того, входишь ли ты во властные структуры. Но недопустимо использовать недовольство народа в качестве снарядов для борьбы за власть и расстрела собственного государства.

Я так или иначе касаюсь здесь событий и тенденций, которые обозначили существенные перемены в жизни страны. В 1985 году Генеральным секретарём ЦК КПСС стал Михаил Сергеевич Горбачёв, и подспудно назревавшие процессы стали явными.

Существуют две диаметрально противоположные оценки деятельности этого человека. Сегодняшние либерал-демократы на него молятся, «державники» ругают последними словами. У меня сложилось собственное мнение на основании того, чему я был свидетелем, работая на номенклатурной должности в союзном министерстве.

Думаю, Горбачёв, провозглашая «ускорение» и «перестройку», не имел понятия о том, к чему он хочет привести страну, какое общество построить. Кстати, эта спонтанность проявлялась и в его манере говорить. Будучи человеком многословным, в запале он, начиная фразу, не думал об её окончании. Сначала никто не обращал внимания на эти нюансы, народ был в восторге от гладкой, «без бумажки» речи нового руководителя после косноязычного Брежнева. Но, когда речь идёт о конкретных делах и интересах, волей-неволей начинаешь оценивать сказанное начальством по существу. Однажды на Пленуме ЦК Горбачёв, говоря о недостатках в промышленности, подытожил: «Нам с такими не по пути». Это относилось к моему министру Константину Никитовичу Беляку. В министерстве поняли, что надо ждать нового руководителя. Так и случилось. Беляка уволили, вместо него пришёл Леонид Иванович Хитрун, заместитель заведующего Сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС, председатель Государственного комитета СССР по производственно-техническому обеспечению сельского хозяйства, энергичный опытный хозяйственник. Но от его личных качеств уже мало что зависело. Он занял должность в 1986-м, а уже на следующий год наше министерство было объединено с Минсельхозмашем. Хитрун стал первым секретарем Рязанского обкома КПСС. Ясно обозначился процесс развала отраслевых министерств как оплота командной системы управления народным хозяйством. Происходило это путём их слияния и укрупнения. Минсельхозмаш объединили с Минавтопромом, а потом и этот гибрид упразднили, создали Министерство промышленности и торговли СССР. Командную систему разбирали начиная с фундамента, и всё рухнуло. Многочисленный аппарат отраслевых министерств, укомплектованный в основном опытными кадрами, стал разбегаться. Никто не понимал, что происходит, во имя чего всё это делается и почему в такие нереально короткие сроки.

Николай Григорьевич Егорычев в ходе этих пертурбаций стал руководителем Торгово-промышленной палаты СССР. А я во всех укрупнённых министерствах работал в должности заместителя начальника управления капитального строительства.

Министерство промышленности и торговли просуществовало с апреля по сентябрь 1998 года. Из времён работы в этой монструозной структуре у меня сохранилось одно знаменательное воспоминание. Каждая «подведомственная» отрасль периодически готовила и презентовала в Минпроме планы развития, отчёты о достижениях, в общем, всё, что её руководство хотело продемонстрировать коллегам из других отраслей и прочим заинтересованным лицам. Такое мероприятие провела и космическая отрасль. Состоялось оно в Калуге. Мой тогдашний начальник В.Е. Марков попросил меня поехать туда вместо него. Мне посчастливилось увидеть и услышать много интересного, познакомиться с уникальной информацией. Побывал в музее Константина Эдуардовича Циолковского, прикоснулся к масштабу его личности. Работали два дня, завершилось мероприятие торжественным ужином. За столом, который соседствовал с моим, я увидел Леонида Даниловича Кучму — он тогда работал директором знаменитого «Южмаша» в Днепропетровске. Когда ему предоставили слово для тоста, Кучма произнёс буквально следующее: «Как бы кто-то не хотел нас разъединить, мы всё равно будем вместе». Сказал убедительно, во всяком случае, я ему поверил. Да что я — судя по всему, поверили опытные партийные деятели и дипломаты. Вскоре Кучма стал президентом Украины и написал книгу «Украина — не Россия». Начались гонения на русский язык, насильственная украинизация…

Да, подходила к завершению история Советского Союза, и народ великой страны переживал тяжёлые времена. В союзных республиках жило очень много людей некоренной национальности. Зачастую их численность превышала численность коренных народов, например, в республиках Прибалтики. Развал СССР в одночасье превратил этих людей в «неграждан» со всеми вытекающими последствиями. В новых независимых государствах их увольняли с работы, создавали невыносимую атмосферу для жизни. Националистическая бацилла перекочевала и в автономные республики, входившие в Российскую Федерацию: Чеченская АССР, Осетия, моя родная Кабардино-Балкария…

Начался массовый отток русскоязычного населения с насиженных мест. Беда затронула сотни тысяч, если не миллионы людей. Об этом я знаю не понаслышке. У меня был хороший товарищ Дима Витвицкий. Познакомил нас Борис Мельник в 1980 году, во время моего отпуска в Нальчике. Дима и Борис работали вместе в местном проектном бюро. Через несколько лет Витвицкого пригласили на должность инструктора Кабардино-Балкарского обкома КПСС. Я практически каждый год приезжал в отпуск к маме, мы обязательно встречались семьями, ездили в горы, устраивали вечеринки. В один из таких приездов Дима пожаловался мне, что у него не складываются отношения на работе, и попросил помочь ему переехать с семьей из Нальчика в другой регион. Вскоре у меня появилась такая возможность. В министерстве решили создать в Кишинёве филиал киевского проектного института «Гипросельмаш». Мне поручили подобрать кандидатуры руководящего состава филиала. Диму я предложил на должность заместителя директора по общим вопросам. Витвицкие переехали в Кишинёв и прожили там около десяти лет. Получили квартиру, обзавелись дачей, купили машину. Всё было хорошо.

Вскоре после того, как Молдавия стала независимым государством, украинцу Диме и русскому директору филиала предложили уйти с занимаемых должностей. Их места заняли молдаване. Витвицкий долго не мог найти другую работу. И на бытовом уровне говорящим по-русски устраивали тотальную обструкцию. Семья решила перебраться в Подмосковье. Продали за бесценок квартиру, дачу, машину. На вырученные деньги купили в Мытищах квартиру в строящемся доме на стадии фундамента. До сдачи дома в эксплуатацию скитались по съёмным жилищам. Дима устроился на работу заместителем директора завода в Москве. Всё вроде бы устроилось, но мытарства сказались на здоровье. Начало барахлить сердце. Умер Дима по пути на работу на станции «Мытищи», на лестничном переходе над железнодорожными путями. Ему было шестьдесят лет или даже меньше. Это лишь одна история, а сколько ещё судеб искалечило историческое крушение! Об этом нельзя забывать.

СССР распался при полном попустительстве организации под названием КПСС. Это была мощная структура, формировавшая жизнь громадного государства, влиявшая на все сферы его деятельности, начиная от частной жизни советского человека, его морального облика и кончая геополитическими интересами содружества стран Варшавского договора. Как могло случиться, что такая партия не предотвратила катастрофу?

Я был членом партии. В двадцать семь лет по возрасту вышел из комсомола. Через какое-то время меня пригласил к себе начальник отдела кадров Днепропетровского комбайнового завода. В беседе подчеркнул, что я перспективный работник на «хорошем счету», и предложил мне подать заявление на вступление в КПСС. Добавил, что два члена партии готовы дать мне свои рекомендации, и назвал их фамилии. Я хорошо знал этих людей. Взял время на размышление. Большинство людей, с которыми я общался и дружил, были членами партии. Не скажу, что на моё решение не повлияли мысли о карьерных перспективах, но они не были главной его причиной. Я дал своё согласие и стал кандидатом в члены КПСС, а через год — членом партии. В девяностые, когда бывшие коммунисты дружно выбрасывали свои партбилеты и даже сжигали их в прямом телеэфире, я этого не сделал. Партбилет до сих пор хранится у меня. Я не жалею, что был членом КПСС, но, оглядываясь назад, понимаю: партийные структуры разрушались формализмом и фальшью. Может быть, поэтому с партией случилось то, что случилось. Такая КПСС Советский Союз от распада спасти не могла.

Бурные идеологические дискуссии, за которыми скрывалась игра политических и экономических интересов, раскололи общество. Ссорились друзья, распадались семьи, компании единомышленников, при этом рядовые приверженцы разных лагерей далеко не всегда понимали подоплёку тех или иных идеологем. Много лет наша семья дружила со Щербаковыми, Соколовыми, Красиловскими. Мы отмечали вместе праздники, дни рождения, очень весело проводили время. Когда Ельцин развернул свой популизм, борьбу с привилегиями, поехал на работу городским троллейбусом, Галя Соколова превратилась в его фанатку. Она ходила на митинги с участием кумира, писала прокламации и письма в его поддержку. Встречи нашей компании превратились в политические баталии и стали малоинтересными. Мы собирались всё реже и реже. Позже я узнал, что Соколовы разочаровались в Ельцине и признали своё поведение ошибочным.

Между тем жизнь неуклонно ухудшалась. Была чудовищная инфляция. Деньги обесценивались, преобладал бартер. Натуральный обмен товарами между предприятиями становился нормой. Заработную плату их работникам выплачивали продукцией, которые эти предприятия выпускали, люди сами должны были придумать, что с этой «зарплатой» делать. Кто пытался продать, кто — обменять на что-то более-менее нужное. Нам в министерстве иногда выдавали — за деньги — так называемые пайки, в которые входили крупы, консервы и обязательно бутылка водки. Водка стала «твёрдой валютой». Сотрудница одного отдела в нашем управлении собрала более ста бутылок и очень гордилась этим.

Народ выживал, каждый придумывал для этого свой способ. Появились «мусорщики», которые искали на помойках что-нибудь полезное, например, пустые бутылки, чтобы потом сдать. Очень многие, прежде всего пожилые женщины, продавали вещи, в основном одежду б/у. Такие продавцы стояли вдоль домов на пути к станциям метро.

Процветала уличная преступность. Молодые ребята — не все, конечно — из секций борьбы, самбо, тяжёлой атлетики находили себя в разбое, грабеже и рэкете. Как грибы, росли организованные преступные группировки, этакие землячества, обозначавшиеся по названиям городов и районов. Они бились за зоны влияния, изничтожали друг друга. Эта категория людей пренебрегала нравственными устоями и даже специальными воровскими «понятиями». Для них обмануть пенсионера, забрать последние деньги, ограбить квартиру, убить человека было обыденным делом.

Эта нравственная болезнь поражает людей до сих пор. Как назвать тех, кто производит и завозит в аптеки подделки вместо лекарств? А врачи, которые за вознаграждение лоббируют фармацевтические фирмы, толкая пациентов на необоснованные расходы? А подделки продуктов питания, питьевой воды и далее по списку?

В связи с этими грустными размышлениями приходит ко мне яркое воспоминание. В 1991 году я работал на площади Воровского, что недалеко от Кузнецкого моста. Мой путь домой с работы пролегал мимо магазина «Детский мир», мимо площади Дзержинского на улицу 25 лет Октября (ныне Никольская, знаменитая после чемпионата мира по футболу). Вечером 22 августа 1991 года я оказался свидетелем сноса памятника Дзержинскому. Толпа людей заполнила всю площадь. На клумбе стоял автомобильный кран, трос от которого закрепили за шею и ноги статуи. Поистине, только устранив памятник Дзержинскому и то, что «Железный Феликс» символизировал в традиционном советском восприятии, можно было безнаказанно проводить реформы типа залоговых аукционов, тем самым позволив узкому кругу людей присвоить себе то, что было создано всем народом за многие годы труда. Эта безнаказанность продолжается до сих пор.

Трансформацию сознания человека далеко не в лучшую сторону считаю самыми тяжким последствием становления капитализма в нашей стране. Гораздо более тяжёлым, чем развал экономики и многие другие просчёты в хозяйственной деятельности. Утешением служит лишь то, что этим недугом поражено не всё общество. Для большинства людей, особенно вне столицы и других мегаполисов, поговорка «Не хлебом одним жив человек» сохраняет значение жизненного принципа. Для большинства есть нечто, чтó нельзя купить и продать. И всё-таки, думаю, потребуется много времени, чтобы воссоздать то, что в одночасье было разрушено в девяностые. Если это вообще возможно.

Вернусь к тем «обстоятельствам времени», которые непосредственно затронули меня. Годы «перестройки» Горбачёва и «лихие девяностые» Ельцина разрушили машиностроение страны, систему управления предприятиями и организациями отрасли, не предложив достойной, «работающей» альтернативы. Одну систему сломали, другую не создали. Был выдвинут «демократический» лозунг — перейти к выборности первых лиц на заводах, избавиться от «красных директоров». К руководству предприятиями и организациями пришли случайные люди, популисты, зачастую не понимающие производства, без всякого представления о том, как выполнить свои обещания. По долгу службы я участвовал в собрании коллектива Харьковского проектного института «Гипротракторосельхозмаш», на котором избирали директора. В институте работали более тысячи квалифицированных проектировщиков. По его проектам развивались ведущие тракторные заводы страны — Харьковский, Волгоградский, Онежский и другие заводы. Директором такой непростой организации был избран начальник отдела нестандартизированного оборудования со штатом в двадцать человек. Он предложил повышение зарплаты в два с половиной раза, увеличение продолжительности отпусков и другие социальные льготы. За этими обещаниями абсолютно ничего не стояло, они не были подкреплены никакими экономическими расчётами и обоснованиями. Но именно за этого человека проголосовало большинство — в основном молодые инженеры и технические работники. Министерство вынуждено было утвердить в должности директора популиста и демагога. Через год, даже меньше, его освободили от должности, но ущерб делу он успел нанести немалый.

В те годы машиностроительная отрасль работала практически без управления. Какие-то заводы с трудом выживали, а многие теряли рынки сбыта и останавливались. Люди теряли работу. Наша семья тоже почувствовала горбачевское «ускорение». Платить в министерствах стали так мало, что не хватало денег от зарплаты до зарплаты. Я начал заниматься извозом. На работу ездил на своих «Жигулях» и по дороге подвозил попутчиков. Вечером после работы сажал клиентов, независимо от того, по пути ли мне с ними. Отправлялся на заработки в субботу, а иногда и в воскресенье, чтобы принести домой «живые» деньги.

Стало легче, когда меня в 1994 году пригласили на работу в только что созданный Комитет Российской Федерации по машиностроению (Роскоммаш). Председателем комитета назначили Анатолия Петровича Огурцова, бывшего директора Ленинградского металлического завода. Мне он чем-то напоминал Николая Григорьевича Егорычева. Деликатный, выдержанный, благожелательный, сумел создать очень хорошую рабочую обстановку в комитете. Уже много лет нет «Роскоммаша», но почти ежегодно в день машиностроителя по инициативе Анатолия Петровича коллегия комитета «заседает» в каком-нибудь ресторане Москвы. Приходят на эту встречу все с большим удовольствием.

В конце восьмидесятых — начале девяностых годов в экономике страны создалась ситуация, когда инвестиции в реконструкцию и техническое перевооружение предприятий по линии Госплана СССР стали резко снижаться, а частные инвестиции ещё не стали источником финансирования экономики. «Вакуум» инвестиций особенно сказался на машиностроении. Чтобы как-то выйти из этого тупика, на коллегии «Роскоммаша» приняли решение учредить акционерное общество под название «Машинвест». Оно должно было помогать машиностроительным предприятиям в привлечении капитальных вложений для их реконструкции и технического перевооружения. Учредителями и акционерами ЗАО «Машинвест» стали ведущие машиностроительные заводы и проектные институты: Челябинский тракторный завод, Ярославский дизельный завод, Гипротяжмаш, Гипродвигатель, ООО «Проектнефтеком», «Машмир» и другие. В процессе привлечения акционеров и формирования уставного капитала мы с председателем «Роскоммаша» Анатолием Петровичем Огурцовым встречались с Михаилом Ходорковским и Владимиром Потаниным. Их структуры, то есть банк «Менатеп» и завод «Норильский никель», вошли в число акционеров «Машинвеста» и в состав его учредителей. Мне было предложено стать генеральным директором акционерного общества, после избрания в 1995 году на собрании акционеров я приступил к работе, оставив ранее занимаемую должность начальника главного управления инвестиционных программ «Роскоммаша».

Схема привлечения инвестиций была такая: проектные институты по договорам с заводами под методическим руководством «Машинвеста» разрабатывали будущие планы реконструкции или технического перевооружения предприятий для организации производства новых машин и оборудования, производства и их поставки на экспорт. «Машинвест» представлял бизнес-план в финансовые структуры, в Госплан СССР, сопровождал их рассмотрение, обосновывал и отстаивал на всех уровнях экономическую составляющую проекта. Работа шла очень тяжело. Бюджетное финансирование Госплана СССР сокращалось обвальными темпами, а вкладывать в машиностроительные предприятия частные инвестиции желающих не было — ввиду значительного срока их окупаемости. Банки и другие финансовые структуры куда с большей охотой направляли средства в проекты с малым сроком окупаемости, а также в нефтяную и газовую отрасли, с большим успехом играли на рынке ГКО. «Машинвест» тоже зарабатывал средства для своей деятельности, играя на курсах ГКО, использовал для этого часть учредительного капитала. По нескольким проектам нам удалось привлечь инвестиции из бюджетного фонда Госплана СССР и получить свой процент от средств, но такое случалось чрезвычайно редко.

С благодарностью за совместную работу в «Машинвесте» вспоминаю Г.П. Чубарука, грамотного инженера-строителя, с которым и помимо этого проекта меня сводила судьба много раз за десятки лет, Л.Л. Донечкину, В.Н. Рыкову.

Устав ЗАО «Машинвест» позволял вести другую востребованную в то время деятельность, но я этим не воспользовался, полагая, что не могу отходить от целей и задач, ради которых создавалось акционерное общество. Справедливости ради надо признать, что и способностей таких ни у меня, ни у моей команды не было. Рыночная экономика оставалась для нас тёмным лесом, мы только начинали осваивать и понимать значение терминов, которые сейчас известны школьникам: «акционерное общество», «уставной капитал», «аукционы», «тендеры» и т.д. и т.п. Конечно, этому можно было научиться даже в зрелом возрасте, но кардинально изменить свою психологическую структуру так, как требовали новые принципы деловых и межличностных отношений, было очень трудно. У меня не получилось.

Когда рухнул рынок ГКО, финансовые возможности ЗАО «Машинвест» совсем оскудели, перспектива не просматривалась, я начал думать о трудоустройстве своих сотрудников. Помощь пришла от сына Сергея. Он тогда работал в риэлторской компании ЗАО «Арсенал Холдинг». Руководство компании решило расширить свой бизнес за счёт строительства жилья в Московской области — до этого «Арсенал Холдинг» занимался продажей жилья, построенного другими инвесторами. Для осуществления этой задумки компании нужны были специалисты в области технологии строительного производства — от выбора площади под строительства до сдачи построенного объекта в эксплуатацию. Сергей, зная мой опыт работы, порекомендовал меня на должность руководителя службы капитального строительства. Я встретился с руководством компании — Д.Л. Эткиным и М.М. Давиденко. Договорились при том условии, что со мной на новую работу придут ведущие — то есть практически все — специалисты ЗАО «Машинвест».

Начался последний этап моей производственной деятельности — организация работы «службы заказчика» по строительству жилья. Сначала эта работа разворачивалась в Московской области, а потом, после того как ЗАО «Арсенал Холдинг» частично слился с компанией Виктора Вексельберга «Ренова-девелопмент», география строительства значительно расширилась. Выросли объёмы работ — соответственно увеличились мои доходы и материальные возможности.

В 2008 году я разменял восьмой десяток. К тому же «прозвенел громкий звонок» от моего организма, который многие десятилетия не подводил меня, позволяя плодотворно работать. Своё семидесятилетие я встретил на операционном столе в госпитале, что в районе Сокольников. Операция прошла успешно, вроде бы всё обошлось. Но я не стал игнорировать полученный сигнал и в семьдесят один год вышел на пенсию. Мой производственный стаж к тому времени составлял пятьдесят три года.

После многих лет активной жизни и напряжённой работы очень трудно переносить банальное безделье. Я нашёл себе применение — взялся приводить в порядок дом, где жил с 1975 года. Собрал несколько неравнодушных соседей, и нам удалось за два года многого добиться: в доме поменяли лифты, отремонтировали вестибюль и лестничные площадки, начал работать консьерж в построенном для него помещении. Чистота и порядок в нашем доме поддерживаются до сих пор.

*****

Книга написана сотрудником Школы писательского мастерства Лихачева (Самара). Обращайтесь. Город и страна проживания значения не имеют.

book-editing@yandex.ru

89023713657,  8(846)260-95-64

Лихачев Сергей Сергеевич 

Вместо мемуаров, фотографии севастопольских моряков попали на помойку

В наш стремительный век остаться в памяти народной и даже в памяти собственной семьи становится всё труднее. Старые формы сохранения семейной памяти ― фотографии, бумажные письма ― отмирают. Пыльные альбомы с семейными фотографиями, коробки и чемоданы с письмами выбрасывают на помойки, как прочий хлам. Особенно часто это происходит при переезде молодых людей на новую квартиру. Единственный способ для человека, желающего оставить о себе память, не кануть лету ― это написать историю семьи, автобиографию или мемуары и издать в виде красиво оформленной книги. Такую книгу не выбросят на помойку.

Если человек сам не в состоянии написать мемуары или историю семьи, ему это поможет сделать за вполне умеренную плату наёмный писатель из Школы писательского мастерства Лихачева. Расстояние от заказчика до писателя значения не имеют. Обращайтесь:

Лихачев Сергей Сергеевич

Город Самара, ул. Ленинская, 202. ООО «Лихачев»

8(846)2609564, 89023713657 (сотовый)

book-writing@yandex.ru

https://writerhired.wordpress.com/

*****

Вот записи (2016 год) одного севастопольца, собирающего старые семейные документы и фотографии на помойках города-героя Севастополя

Видел многое, но каждый раз подобный случай минимум удивляет.

По пути на работу, выбрасывая мусор, в контейнере увидел старый чемодан. Он был немного приоткрыт и из него выглядывал ворох каких-то старых бумаг. В общем чемодан я забрал, не перебирая и не заглядывая внутрь. Содержимое посмотрел уже на работе.

В чемодане находились вперемешку с картофельными очистками разорванные чьей-то заботливой рукой в общей сложности несколько альбомов с фотографиями 1920-х, -30-х, -40-х и послевоенного времени, включая и сами альбомы и старые картонные тиснёные рамки под фото. Кто-то очень постарался, некоторые фото были разорваны на мелкие части. Среди фото были и грамоты, и разные другие бумаги военного времени. В течении всего вчерашнего вечера собирал эти «пазлы», подклеивал скотчем и думал, как может человек выбросить на помойку память о своих родственниках или близких.

Не понимаю… и наверно никогда не пойму.

Адрес: город-герой Севастополь. Город воинской славы русского оружия…

Вот несколько фотографий из того чемодана:

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

Вчера же всё и выяснил: в чемодане помимо порванных фотографий, оказался и ордер на квартиру, в нём указан номер дома и квартира. Когда склеил ордер, я понял, что этот «мусор» вынесли из соседнего дома. Определить этаж найти «уборщиков» по ордеру на их же квартиру не составило труда. Помимо всего прочего вместе с военными фото они выбросили и свои собственные, так же порвав их на мелкие части, но несколько маленьких ― для паспорта ― были целыми и на них «виновники торжества».

EPSON scanner image

Дальше было несложно. С ордером на квартиру и фотографией жильцов я поднялся на этаж, позвонил в дверь. Мне открыли две женщины 50-ти лет (сёстры), я спросил не они ли это на фото, они удивились сказали, что на фото они и откуда оно у меня. Я объяснил и задал встречный вопрос: зачем они выбросили фото и документы своих родственников, перед этим основательно разорвав их на части. Ответ был самый обычный для нашего времени: «Наш отец умер 1992 году, сейчас 2013-й, нам тогда это было не надо, а сейчас тем более этот хлам нам больше не нужен».

Больше вопросов я задавать не стал, всё было ясно ещё утром у контейнера. Я оставил им номер своего телефона и попросил, что если они ещё что-нибудь будут выбрасывать, то позвонили сначала мне. Мне ответили, что уже ничего нет, что всё выброшено и вообще квартира продаётся. Потом вынесли мне ещё два пакета с мусором и предложили поискать самому.

Я не гордый, я поискал. В двух последних пакетах было это, порвать не успели.

На большом фото с виньетками выпуск училища им. Сталина 1938 года.

EPSON scanner image

Вчера же удалось выяснить: на этой фотографии многие из тех, кто погиб в Финскую.

Мемуары или помойка. 2. Семейные документы с городских помоек

В наш стремительный век остаться в памяти народной и даже в памяти собственной семьи становится всё труднее. Старые формы сохранения семейной памяти ― фотографии, бумажные письма ― отмирают. Пыльные альбомы с семейными фотографиями, коробки и чемоданы с письмами выбрасывают на помойки, как прочий хлам. Особенно часто это происходит при переезде молодых людей на новую квартиру. Единственный способ для человека, желающего оставить о себе память, не кануть лету ― это написать историю семьи, автобиографию или мемуары и издать в виде красиво оформленной книги. Такую книгу не выбросят на помойку.

Если человек сам не в состоянии написать мемуары или историю семьи, ему это поможет сделать за вполне умеренную плату наёмный писатель из Школы писательского мастерства Лихачева. Расстояние от заказчика до писателя значения не имеют. Обращайтесь:

Лихачев Сергей Сергеевич

Город Самара, ул. Ленинская, 202. ООО «Лихачев»

8(846)2609564, 89023713657 (сотовый)

book-writing@yandex.ru

https://writerhired.wordpress.com/

*****

Семейные документы, открытки и письма, извещения о смерти бойцов, подобранные добрыми людьми на городских помойках

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

EPSON scanner image

2344

2343

2345

03

04

01

EPSON scanner image

—————————————————————————————————————-

Научиться писать в жанрах “мемуары”, “биография” и “история семьи” можно в нашей Школе писательского мастерства: http://schoolofcreativewriting.wordpress.com/

Автору мемуаров или автобиографии предлагаем услуги по редактированию и корректуре рукописи, осуществим литературную обработку рукописи мемуаров: http://litredactor.wordpress.com/

Тем же, кто желает, но не способен написать мемуары сам, предлагаем услуги наёмного  писателя:  https://writerhired.wordpress.com/ 

В нашей группе филологов и журналистов есть опытные люди, которые специализируются на создании столь модных ныне мемуаров, автобиографий и историй семьи. Город и страна проживания заказчика значения не имеют.

Лихачев Сергей Сергеевич

г. Самара

Обращайтесь: likhachev007@gmail.com

Остаться в памяти семьи или оказаться на помойке?

EPSON scanner image

В наш стремительный век остаться в памяти народной и даже в памяти собственной семьи становится всё труднее. Старые формы сохранения семейной памяти ― фотографии, бумажные письма ― отмирают. Пыльные альбомы с семейными фотографиями, коробки и чемоданы с письмами выбрасывают на помойки, как прочий хлам. Особенно часто это происходит при переезде молодых людей на новую квартиру. Единственный способ для человека, желающего оставить о себе память, не кануть лету ― это написать историю семьи, автобиографию или мемуары и издать в виде красиво оформленной книги. Такую книгу не выбросят на помойку.

Если человек сам не в состоянии написать мемуары или историю семьи, ему это поможет сделать за вполне умеренную плату наёмный писатель из Школы писательского мастерства Лихачева. Расстояние от заказчика до писателя значения не имеют. Обращайтесь:

Лихачев Сергей Сергеевич

Город Самара, ул. Ленинская, 202. ООО «Лихачев»

8(846)2609564, 89023713657 (сотовый)

book-writing@yandex.ru

https://writerhired.wordpress.com/

 

*****

 

Фотографии оказались не в памяти близких людей, а на помойке

 

Вот что пишет Мила Миронова из Свердловской области http://texas-mother.livejournal.com/184002.html

 

«Как-то раз, моя знакомая, Варвара barbar_ka нашла коробку со старыми фотографиями.

Когда-то давно я в своём подъезде нашла коробку с чьими-то письмами, и открытками. Увидела её случайно, в тамбуре между двумя дверями, из-за лучика солнца, осветившего край стариной фотографии. Не смогла пройти мимо и забрала коробку с собой. Чужие письма мне без надобности, а вот фотографии заинтересовали чрезвычайно.

Я держала эти фотографии в руках. Это что-то сродни машины времени. Они такие плотные, тяжёлые, необычные. Отсканировала с двух сторон. Любуйтесь!»

1  1-0

1898 год

2  2-0

1905 год

3  3-0

    1903 год

4  4-0

 Макарова Ольга, 5 лет. Где твои родичи, Ольга?

5

6  6-0

1898 год. Последняя запись на обороте: «Бабушка в 17 лет». После этого связь поколений в семье обрывается

7  7-0

1893 год. «На память Вере от Кати Носенко». Память эта пережила три революции и две мировые войны, но не пережила нынешнее лихолетье

8  8-0

1928 год. Три поколения мужчин в семье

9

9-

 Эти фотографии из той же выброшенной коробки

—————————————————————————————————————-

Научиться писать в жанрах “мемуары”, “биография” и “история семьи” можно в нашей Школе писательского мастерства: http://schoolofcreativewriting.wordpress.com/

Автору мемуаров или автобиографии предлагаем услуги по редактированию и корректуре рукописи, осуществим литературную обработку рукописи мемуаров: http://litredactor.wordpress.com/

Тем же, кто желает, но не способен написать мемуары сам, предлагаем услуги наёмного  писателя. В нашей группе филологов и журналистов есть опытные люди, которые специализируются на создании столь модных ныне мемуаров, автобиографий и историй семьи. Город и страна проживания заказчика значения не имеют.

Лихачев Сергей Сергеевич

г. Самара

Обращайтесь: likhachev007@gmail.com

Средневековый наёмный писатель сотворил легендарного Ланселота

Ланселот у часовни Святого Грааля, Эдвард Бёрн-Джонс

«Ланселот у часовни Святого Грааля». Эдвард Бёрн-Джонс

На русский впервые полностью переведен средневековый роман «Ланселот, или Рыцарь телеги». Выпущенный издательством Common Place  «Ланселот» принадлежит перу средневекового наёмного писателя, представителя Ренессанса XII века — клирика Кретьена де Труа (1135—1185). Известный сюжет о Ланселоте, рыцаре короля Артура, впервые появляется именно в романе де Труа.

Первый полный стихотворный перевод «Ланселота» на русский язык — знаковое событие для приходящей в упадок российской филологии. Старую европейскую литературу сегодня издают мало и неохотно — это дорогое удовольствие, требующее к тому же серьёзной профессиональной подготовки, кто попало с такими текстами работать не может. Специалистов ― переводчиков и литературных редакторов, получивших образование в советское время, ― остаётся всё меньше, а новых спецов прежнего уровня фактически не появляется: подобные знания и компетенции почему-то никому в России не нужны.

Публикация таких литературных памятников, как «Рыцарь телеги», не имеет экономического смысла: затраты на них никогда не окупятся. Инициативы здесь можно ждать скорее от энтузиастов, готовых заниматься любимым делом бесплатно и не зависящих от частного или государственного финансирования.

Lancelot_cover2

Обложка одного из французских изданий книги Кретьена де Труа «Ланселот, или Рыцарь телеги»

«Когда Нина Владимировна Забабурова, замечательный переводчик и исследователь французской литературы, предложила нам опубликовать два подготовленных ею романа выдающегося средневекового автора Кретьена де Труа, мы ни минуты не сомневались, что за это стоит взяться, — несмотря на волонтёрский характер нашего проекта и отсутствие средств. Мы тратим деньги из своего кармана только на скромную полиграфию, никто из участников ничего не получает», — рассказали в издательстве Common Place.

Отсутствие интереса и вкуса к литературным памятникам и неумение с ними работать издатели объясняют глубоким культурным провинциализмом, царящим в послесоветской России.

«Конечно, культурные артефакты ушедших эпох не являются носителями некой универсальной истины — наоборот, мы находим в них следы давно исчезнувшего опыта, повседневных практик, общественных отношений. Их инаковость, непохожесть на то, с чем мы имеем дело сегодня, помогает понять преходящий, случайный и обусловленный характер текущего исторического момента и нашего личного опыта и в то же время позволяет увидеть их уникальность и ценность», — считают энтузиасты-издатели.

Ланселот вошёл в европейскую культуру как воплощение совершенной куртуазной любви и поэзии адюльтера. Томление провансальских трубадуров и очарование кельтских преданий соединились в этом герое, занимающем особое место в творчестве наёмного писателя Кретьена де Труа.

lanselot_cover1

Об истории работы над романом «Ланселот, или Рыцарь телеги» можно судить по некоторым фактам. Он был заказан Кретьену де Труа графиней Марией Шампанской, старшей и любимой дочерью Альеноры Аквитанской, сыгравшей решающую роль в становлении французской куртуазной культуры. Работа началась, как предполагается, в 1176 году, после окончания романа «Клижес». В этот же период Кретьен работал и над романом «Ивэйн, или Рыцарь со львом» (очевидна даже перекличка их названий), который успел закончить. Но в 1181 году Кретьен получил от Филиппа Эльзасского, графа Фландрского, заказ на роман «Персеваль, или повесть о Граале». Не исключено, что в это время он поступил на службу к графу, покинув двор своей покровительницы Марии Шампанской. К этому времени Мария Шампанская овдовела, и граф Фландрский к ней сватался, но получил отказ. Подобная смена патронов — нередкое явление в эпоху Средневековья. Тогда, скорее всего, и была прервана работа над «Ланселотом». Кретьен поручил «дописать» свой роман некоему клирику, который с гордостью назвал своё имя в финале романа. Вряд ли, как полагали некоторые исследователи, роман автору просто «надоел». Обстоятельства жизни Кретьена нам неизвестны, и стоит полагать, что работу прервала более веская и объективная причина, а может быть, и целый ряд обстоятельств.

О Годфруа де Ланьи, дописавшем роман по указаниям автора, известно немного. Сам он назвал себя клириком, каковым являлся и Кретьен де Труа. Он был уроженцем Ланьи, достаточно крупного северофранцузского города, который, вместе с Труа и Провеном, являлся одним из ярмарочных центров Шампани. В середине XII века в Ланьи случились две разрушительные эпидемии эрготизма (смертельной болезни, вызываемой грибковым вредителем ржи, — спорыньёй). Ж. Ле Гофф отмечал, что эта напасть, названная «антоновым огнём», появилась в Европе в конце X века и её симптомы были описаны в 1090 году хронистом Сигебертом Жамблузским. Может быть, такое бедствие побудило Годфруа де Ланьи покинуть родные края? Расстояние между Ланьи и Труа, по средневековым меркам, немалое — более ста километров. Вряд ли Годфруа имел возможность запросто и часто наведываться в Труа, где могло бы произойти его знакомство и сближение с Кретьеном де Труа. По складу деятельности, клирик Годфруа должен был искать себе постоянное пристанище и работу (явно не связанные с сезонными передвижениями и крестьянским лихолетьем — в лучшем случае монастырь). Могло случиться и иначе. Человек XII века вовсе не был неизбежно осёдлым. В эту эпоху странствия были привычным занятием клириков. «Рыцари и крестьяне, — писал Ж. Ле Гофф, — встречали на дорогах клириков, которые либо совершали предписанное правилами странствие, либо порвали с монастырём (весь этот мир монахов, против которых напрасно издавали законы соборы и синоды, находился в постоянном коловращении)». Впрочем, следует иметь в виду один интересный факт. В 1179 году именно в Ланьи был устроен грандиозный турнир в честь коронации юного французского короля Филиппа-Августа, в котором приняло участие более трёх тысяч рыцарей. На нём присутствовали Генрих Младший (род. в 1155 году), сын английского короля Генриха II и Альеноры Аквитанской, то есть сводный брат графини Марии Шампанской, а также Филипп Фландрский, будущий покровитель поэта. Супруг Марии Шампанской Генрих Милостивый, большой любитель турниров, вряд ли мог пропустить такое зрелище, как и сама властительница Труа. Там и могла состояться встреча двух поэтов (а Годфруа оказался весьма талантливым поэтом, раз вполне успешно завершил «Ланселота»), после чего клирик Годфруа де Ланьи вдруг да и получил возможность отправиться вслед за мэтром в Труа и оказаться при дворе Марии Шампанской, неизменно опекавшей людей искусства. Иначе трудно было бы объяснить появление его имени в финале «заказного» романа.

Этому художественному опыту предшествовали два романа, каждый из которых предлагал определённый жанровый вариант, в той или иной мере совместимый с опытом средневековой литературы. В «Эреке и Эниде» очевидно главенство бретонского материала (matière de Bretagne) и очарование кельтской романтики, где есть и заповедные пространства, и чудеса, и фантастические приключения. «Клижес» в чем-то ближе «античному» варианту средневекового романа, со своей необычной для рыцарского романа точной топографией, конкретными политическими аллюзиями и трактовкой центрального конфликта через проблему Восток/Запад. После 1176 года Кретьен явно возвращается к жанровой модели «Эрека и Эниды» и ей уже не изменяет — таков выбор художника.

«Ланселот» принадлежит идее артуровского (бретонско-кельтского) мира. Для автора и его современников это мир, как бы ныне мы сказали, возвышенных романтических преданий, противостоящих современному падению нравов (подобная тема — общее место в сетованиях интеллектуалов Средневековья), в которых реализуется идеал странствующего рыцаря, свободного в своих устремлениях к любви и славе.

Образы кретьеновских доблестных рыцарей уходят вглубь кельтских преданий, которые в течение веков распространялись в Британии и Уэльсе в устной традиции. В своё время Г. Парис отметил, что артуровские сюжеты имели богатейшую устную традицию к середине XII века: «Эти англо-нормандские поэмы почти все утрачены: они известны лишь по английским, валлийским и, главным образом, французским подражаниям». Об этом свидетельствуют несколько письменных источников. Воспроизведённый в «Ланселоте» сюжет похищения королевы Геньевры связан с рядом довольно древних мотивов, и не только кельтских. Средневековому автору хорошо был известен космологический миф о Персефоне, а также миф об Орфее и Эвридике, донесённый Овидием (пример тому — средневековое «Лэ об Орфее»). В начале XII века в валлийском житии святого Гильды Премудрого, одного из первых британских хронистов, рассказывается, как Гильда помогал королю Артуру освободить похищенную королеву Гвеннувар, которую захватил и увез в Гластонию коварный король Мелв. В Мелве легко угадать Мелеагана из романа Кретьена де Труа. Здесь, правда, король Артур сам отправляется за королевой и освобождает её: «Потребовал король у мятежников королеву на один год, услышал, однако, что она останется. Поэтому он собрал войско всего Корнуолла и Девона; война между врагами была подготовлена». В текстах, условно говоря, «исторических», к которым можно, прежде всего, отнести «Историю бриттов» Гальфрида Монмутского, трагедия артуровского мира связана с двойным предательством — Мордреда, племянника короля, и Геньевры, неверной супруги, которая бросает короля ради узурпатора. Кретьен де Труа полностью изменил этот уже известный сюжет, сделав возлюбленным королевы Ланселота, тем самым значимо сменив акцент: конфликт из династического перерос в психологический.

Ланселот упоминается в романе «Эрек и Энида» как Ланселот Озерный и в перечне рыцарей стоит на третьем месте вслед за Гавэйном и Эреком. Как не раз отмечали исследователи, сюжет «Ланселота» содержит немало отсылок к тексту «Тристана и Изольды», столь любимому средневековым обществом и известному во многих вариантах. Сам Кретьен в первых строках романа «Клижес» признался, что тоже поведал историю о том, «как любила горячо Изольда пылкого Тристана». Этот текст до нас не дошёл и явно относится к раннему творчеству писателя. Но тем больше оснований увидеть в «Ланселоте» очевидные параллели к «тристановскому» сюжету: любовная связь рыцаря и королевы, жены сюзерена, разоблачение измены (простыни, запачканные кровью раненого рыцаря), ложь влюблённых, оправдательный поединок.

У Кретьена Ланселот окружён тайной. Само его имя откроется только к середине романа. В тексте лишь бегло упоминается о некоей «даме-фее», взрастившей его и подарившей ему кольцо с заветным камнем, призванным спасать от бедствий. Мотив этот явно связан с кельтскими преданиями. В более поздних средневековых текстах, связанных с историей Ланселота, эта фея будет именоваться Вивианой, чаще Дамой Озера, возлюбленной самого Мерлина, а герой окончательно получит имя Ланселота Озёрного.

Роман Кретьена открывается прологом, имеющим особое значение. Ранние докретьеновские романы во Франции обычно соотносились с античными источниками и часто представляли собой даже не перевод, а переложение латинских сочинений (к примеру, «Роман о Фивах», написанный в 1155 году, представляет собой адаптацию поэмы Стация «Фиваида»). Кретьен в прологе подчёркивает, что следует лишь воле графини Шампанской, пожелавшей, чтобы он написал «роман». Обычно считается, что в средневековой литературе романом называли любое произведение, написанное на романском, местном, наречии. В прологе понимание романа намного шире. Кретьен тоже подчёркивает, что обратился к родному языку (таково пожелание покровительницы), но при этом явно предполагает сочинение с совершенно новым сюжетом, который предложен ему Марией Шампанской. Отсутствие отсылок к источникам — важная деталь. При этом автор, получая от заказчицы «сюжет и замысел», оставляет за собой право этот сюжет развернуть и интерпретировать по собственному усмотрению, то есть перевести в собственную художественную реальность:

О Рыцаре телеги тут

Начнёт Кретьен повествованье.

Сюжет и замысел сказанья

Внушила госпожа ему,

И лишь добавит он к тому

Своё усердье, ум да совесть.

Очевидно, что в центре будущего романа — история героя, рассказанная на новый лад. Ланселот — это мечта об идеальной любви, живущая в душе средневековой читательницы/слушательницы. Один из исследователей остроумно заметил, что средневековый роман — это клирик и дама, ему внимающая. Знатные женщины в эпоху Кретьена были главными заказчиками у наёмного писателя и составляли основную читательскую аудиторию.

О продуманном плане романов Кретьена де Труа можно говорить, имея в виду понятия, которыми пользовался сам автор в предисловиях к романам «Клижес» и «Ланселот, или Рыцарь телеги»: matière («материал»; может быть, «фабула»), sens (смысл»), сonjointure («соединение», или в переводе на язык современных понятий — «композиция»). В совокупности эти три элемента составляют, по Кретьену, авторское искусство. Самосознание поэта, утверждающего особую значимость авторского творчества, отражало новые тенденции средневековой эстетики. Как справедливо отмечает Умберто Эко, с появлением рыцарства эстетические ценности «становятся принципами социальными». С вторжением в культуру женского начала «подчёркивается значимость чувства, и поэзия из объективного делания превращается в субъективное изъяснение». В итоге меняется статус поэта и его самооценка: «Труд поэта адресован не Богу и не церковной общине; он не имеет ничего общего с архитектурным произведением, о котором заранее ясно, что оно будет закончено кем-то другим; поэтическое сочинение нельзя считать адресованным узкому кругу знатоков манускриптов. Всё это приводит к тому, что поэт всё больше и больше вкушает славу быстрого успеха и радость личной известности». Именно таков статус наёмного автора в романах Кретьена де Труа и в прологе к «Ланселоту», где он гордо называет своё имя.

——————————————————————————————————————

Обращайтесь, напишем для вас роман, биографию, историю семьи или фирмы, мемуары

МалЭлектронная почта: likhachev007@gmail.com

мал тел Телефоны: 8(846)260-95-64,  сот. 89023713657

Лихачев Сергей Сергеевич

Город Самара